Павел I
Шрифт:
Глава 3
ВСегда — надеяться и верить
В письме Гримму, расписывая свои страдания у одра умирающей невестки Натальи, Екатерина II восклицала: «Я начинаю думать, что если после этого события моя нервная система не расстроится, то она несокрушима». Нервная система не расстроилась. Она была несокрушима настолько, что Императрица начала вынашивать новый план женитьбы Павла ещё тогда, когда не завершились траурные церемонии.
Как признавалась в письме князю М. Н. Волконскому, она «старалась ковать железо пока горячо, чтоб вознаградить потерю, и этим мне удалось рассеять глубокую скорбь, которая угнетала нас».
В биографии Павла Петровича весь этот период, связанный с агонией, смертью Натальи и её похоронами — чёрный провал. Имеется в наличии только его письмо архиепископу Платону, из которого можно заключить, что добрый пастырь принимал участие в успокоении истерзанной души, что Павел воспринимал ниспосланное испытание как Промысел Всевышнего, перед которым он смиренно преклонялся. Письмо датируется 5 мая 1776 года.
«За долг свой почитаю благодарить Вас за труды Ваши и наставления, за дружбу и за всё, сделанное Вами перед самой кончиною покойницы и в рассуждении её. Я имел всегда причины быть Вам благодарным и любить Вас по бытности Вашей при мне в младенчестве моём и по трудам и старанию, приложенными Вами к воспитанию моему. Сии причины возросли по дружбе и попечению Вашему, оказанными Вами к моей жене, но дошли до высшей степени всем тем, что Вы сделали при конце и после смерти её. Ещё имею причину взирать на Вас, как на друга своего. Ваше преосвященство были всегда свидетелем и подкрепителем тех чувств сердечных моих, которыми я всегда наполнен. Вы знаете сердце и намерения мои. Сколь же приятно мне знать, что есть на свете люди, которые отдают справедливость честности и чистоте духа. Вы, зная меня, и я, с своей стороны, зная Вас, не могу иначе почитать, как другом своим.
Увещевание Ваше продолжать хранить в непорочности сердце мне своё и призывать во всех делах моих помощь небесную принимаю с благодарностью и на сие скажу Вам, что то, что подкрепляло меня в известные столь тяжкие для меня минуты, то всегда во всех путях моих служит светом, покровом и подкреплением. Сие на Бога упование отняв, истинно немного причин будем мы все иметь, для чего в свете жить. При сем случае за долг свой почитаю Вам сказать (прося отставить под глубоким секретом), что в сии горестные минуты не забывал помыслить о долге в рассуждении Отечества своего, полагаясь и в сем, как в выборе, так и прочем на судьбы Божии».
Императрица же пребывала в состоянии, так сказать, повышенной Деловой активности. Необходимо было решить две задачи. Во-первых, отвратить сына от воспоминаний об умершей, вселить в него интерес к жизни грядущей. Эта операция была блестяще проведена после того, как мать ознакомила Павла с любовной перепиской его жены.
Какое потрясение при этом испытал молодой человек, матушку совершенно не волновало.
Во-вторых, надо было подыскать подходящую невесту. Эта задачка представлялась проще первой: во время предыдущих поисков все потенциальные претендентки были выявлены. Наиболее перспективной тут представлялась внучатая племянница Короля Фридриха принцесса Вюртембергская София-Доротея-Августа-Луиза, которая была моложе Павла на пять лет (родилась 15 октября 1759 года в Штутгарте). Екатерина так спешила побыстрее «провернуть дельце», что её даже не смутило, что новая потенциальная претендентка — протеже нелюбимого Прусского Короля. Её отцом был герцог Фридрих-Евгений II (1732–1797), а матерью — племянница Фридриха Великого Фредерика-София-Доротея (1736–1798).
Правда, к этому времени София-Доротея уже была помолвлена с братом покойной Натальи Алексеевны принцем Гессен-Дармштадтским. Но Король Фридрих Великий брался устранить это «несущественное» препятствие. Принц получил солидные отступные, и София оказалась свободной. Эта «блестящая операция» была проведена Прусским Королем за русские деньги.
Задача сватовства облегчалась удачным обстоятельством: в начале апреля 1776 года в Петербург прибыл брат Короля Фридриха принц Генрих (Генрих-Фридрих-Луис) Прусский (1726–1802), который должен был вести переговоры с Императрицей о судьбе Польши. Однако, помимо своей воли, он оказался втянутым в драматические пертурбации при Русском Дворе. Екатерина обратилась к Генриху за содействием в устройстве второго брака Павла. Принц охотно согласился, тем более что принцессу Софию-Доротею он знал лично, считал её умной, деликатной и чистой девушкой.
В письме Гримму Екатерина в шутливой форме, что было для неё характерно, пересказала, как она сообщила сыну о том, что у неё «есть в кармане» другая претендентка на роль жены. По её словам, это «возбудило любопытство Павла», который стал спрашивать, кто она, какая она; брюнетка, блондинка, маленькая, большая? Ответ Императрицы не оставлял сомнения, что это — земной идеал. «Кроткая, хорошенькая, прелестная, одним словом, сокровище, сокровище; сокровище, приносящее с собой радость». Затем был показан портрет Софии-Доротеи, доставленный Екатерине уже в мае. И, хотя это была небольшая миниатюра, но она передавала умное выражение глаз и миловидность лица. По словам Екатерины, её вкусу портрет «вполне удовлетворял».
Более чем «удовлетворил» он и Павла Петровича, который лишь только увидел изображение, сразу же убрал его в свой карман, а потом смотрел на него снова и снова. За несколько дней он просто влюбился в принцессу и готов был ехать в Германию. Его романтической, впечатлительной натуре не требовались долгие сроки для «выяснения» и «узнавания». Он «созрел» для поездки в Германию всего за несколько дней. Императрицу обрадовал столь быстрый ход событий, и она согласилась отправить сына в Германию для окончательного объяснения, тем более что принц Генрих уверенно брал на себя все организационные приуготовления.
13 июня 1776 года Цесаревич в сопровождении свиты во главе с графом П. А. Румянцевым-Задунайским (1725–1796) отбыл из Царского Села в Берлин, где должны были произойти встреча и сватовство. Екатерину II совсем не смущало, что сватом фактически будет выступать Король Фридрих. Во имя больших государственных дел можно поступиться мелкими неудовольствиями! Но умная Императрица не учла одного: далеко идущие планы Фридриха II, который совершенно не собирался ограничиваться только ролью доброжелательного посредника. Он намеревался получить и вполне осязаемые политические дивиденды…
Первым крупным пунктом на пути в Берлин у Цесаревича стала Рига. Павел Петрович везде и всегда оставался самим собой; он чувствовал свою ответственность за всё, происходящее вокруг. В Риге он нашёл в военном и гражданском управлении много непорядков; служба надлежащим образом нигде не исполнялась. Хотя его должны были волновать совсем иные «материи», но он не остался равнодушным и через несколько дней написал подробное донесение Императрице, сообщив об увиденном. По сути, это донесение — подтверждение его «Рассуждения», составленного тремя годами ранее.
Екатерина отнеслась к служебному рвению сыну, в данном случае, как ей казалось, совершенно неуместному, с показным безразличием. Павлу она отписала, что расследует непорядки и двусмысленно прибавила: «Сердцем, конечно, жалею о подобных нестроениях и давно знаю пословицу, что в большой семье без урода не бывает». Окружение Екатерины тотчас вынесло заключение, что Павел возомнил себя невесть кем, что он вмешивается в дела управления и вербует себе «партию».
Эти слухи долетели до ушей Цесаревича; он был расстроен оскорбительной глупостью их. В письме своему давнему знакомому барону К. И. Остен-Сакену (1733–1808) высказал наболевшее.
«Если бы я нуждался в политической партии, я мог бы умолчать о подобных беспорядках, чтобы пощадить известных лиц; но будучи тем, что я есмь, я не могу иметь ни партий, ни интересов, кроме интересов государства, а при моём характере тяжело видеть, что дела идут вкривь и вкось, в особенности же, что причиною тому являются небрежность и личные виды». Закончил он известной сакраментальной фразой: «Я предпочитаю быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за дело неправое».
«Известные лица», репутация которых затрагивалась в донесении Павла, на что он намекал в письме, это фактически — «одно лицо», в руках которого сосредоточено было всё военное дело России: Г. А. Потёмкин, расставлявший своих клевретов на все сколько-нибудь заметные военные посты в Империи. Победить этого всесильного временщика Павел не имел никакой возможности, но и молчать ему совесть не позволяла.