Чтение онлайн

— Государь, как мы мыслим, — мыслят все дворяне, не только в столицах, но и повсеместно в России, — сказал Зубов. — Правление ваше для всех стало чрезмерно сурово и нестерпимо. Но если бы ваше величество ограничили свое самовластие некоторыми аристократическими институциями из свободно избранных первенствующего сословия, то благородное дворянство согласилось бы охотно видеть и далее вас на престоле предков, в рассуждении крайней молодости и неопытности великого князя Александра.

— Дворяне! — крикнул, топая ногой, император. — В России тот дворянин, кто со мною говорит и лишь пока он говорит со мною! А народ что скажет, когда отдам себя в руки развращенного сословия дворян?

— Что может значить голос черни и холопов в вопросах государственных? — сказал, пожимая плечами, Зубов.

— А! Народ у вас в крепости. Вы крестьян подданными своими называете. Но они мои подданные, а не ваши. Не даром я повелел и крепостным вашим присягать мне! Это вы мне тоже виной ставите, я знаю! Имея под собою крепостных, вы стали царями и теперь хотите связать монарху руки. Но довольно. Веди остальных сюда! Хочу я посмотреть, кого еще послало мне отечество, и глазами моими убедиться, кто именно сии господа патриоты, столь властно распоряжающиеся короной и судьбами России!

Князь Платон Зубов низко поклонился императору и вышел из кабинета, не оборачиваясь лицом к двери.

Император подмигнул Бенигсену и разразился хохотом, потирая руки.

— C'est exsellent! — воскликнул он. — Какова наглость, а? Пусть пожалуют сюда голубчики. Мы их накроем, как стаю дроздов сетью. Пален там? — спросил император, указывая на дверь за ковром.

— Ваше величество, графа Палена там нет, — угрюмо ответил Бенигсен.

— Как нет? Что вы говорите? — встревожился император. — Но ведь именно условлено было, что он будет там ожидать моего знака? Что помешало ему выполнить мое повеление?

— Палена нет за этой дверью. Он с батальоном охраняет главный вход замка. За этой дверью никого нет, ваше величество. Но я здесь.

И, говоря это, генерал Бенигсен обнажил шпагу.

— Измена! Караул, вон! — закричал император, бросаясь к двери.

Но Бенигсен поднял шпагу и приблизил ее конец к груди императора.

— О, я погиб! Меня предали! Мне подло изменили! О, Пален! Пален! — простонал в тоске император.

— Ваше величество, жизнь ваша в моих руках, — сказал Бенигсен по-немецки, — но именно потому она в безопасности. Если только захотите сами спасти себя! Выслушайте меня и оставайтесь спокойно на месте. Ибо при малейшей вашей попытке двинуться моя шпага пронзит вам сердце. Клянусь Архитектором вселенной!

И Бенигсен начертал знак в воздухе концом своей шпаги. Император в ужасе отступил, уставя взор на конец шпаги.

— Император Павел Первый! — торжественно сказал Бенигсен, — почему отступаешь ты в ужасе пред священным знаком, мною начертанным? Или ты вспоминаешь клятвы юности, принесенные тобою в священном собрании строителей храмины блаженства человеческого? Воззри на изображения сего ковра и приведи на память твои поступки. Исполнил ли ты клятвы, тобою принесенные!

— Проклятие вам, демоны и человекоубийцы! — вскричал император. — Проклятие вам, лжецы и лицемеры, губители царей и народов! Вы, завлекающие неопытных, развратители невинных, слуги тьмы, одевающиеся в облачения ангелов света! Да поразит вас небесная молния! Ко мне, Иисусе! Иисусе! — возопил, ломая руки, император. — Ты, чьи святые Страсти я носил на себе! Спаси, спаси своего помазанника!

— Напрасно призываешь Галилеянина, он тебе не поможет, — с адской усмешкой сказал Бенигсен. — Император Павел Первый! Я прислан свершить приговор над тобою. Но еще могу спасти тебя. Есть средство к тому. Подпиши сейчас бумагу, которую дам тебе.

— Бумагу? Какую? Что еще требуют они от меня?

— Ваше величество, — меняя тон и обращение, сказал Бенигсен, — подпишите мир с Англией, восстановление торговых договоров, уничтожение эмбарго, наложенного на английские товары, отказ от острова Мальты и от права держать флот свой в Средиземном море, отозвание войск, идущих походом для соединения с войсками Наполеона Бонапарта и нападения на индийские владения Британии, отказ от союза с нейтральными морскими державами и вступление Российской империи в коалицию держав против Франции. Пошлите сейчас вернуть курьера, вами сегодня посланного с распоряжениями о занятии Ганновера. И вы будете спасены. И будете спокойно царствовать. Я проведу вас к Палену, а вся шайка продажных мерзавцев, изменивших вам, будет арестована. Ваше величество, согласитесь подписать бумагу, ибо, кроме блага человечеству, сие ничего не принесет. Наполеон Бонапарт есть исчадие безбожия и бунта. Можете ли вы, монарх законный, что общее иметь с сим узурпатором? Именем свободы, истины, разума и добродетели умоляю вас согласиться и поспешить исполнить предлагаемое вам требование!

— Подписать отречение от всех прав, от всего будущего моего народа и моей страны в пользу Англии? Никогда! Клянусь святейшими язвами Спасителя моего, никогда! — восторженно и с невыразимым величием произнес император. — Ценою такого предательства не куплю жизни и престола.

— Умри же, несчастный! — проскрежетал Бенигсен. — Вот сейчас войдет к тебе брат-палач и шайка пьяных убийц!

— Гнусный предатель, — сказал император, — или ты думаешь, что я боюсь смерти и дорожу сею юдолью скорби и плача! С юных лет испытал я единую токмо горечь, всюду видел низость и змеиную измену. Я познал людей и всю черноту их сердец. И без сожаления покину землю. Но ужасно думать мне, что невинная кровь моя падет на народ мой, что он искупит ее великими страданиями! Кровь рождает кровь. Я принял престол мой оскверненным и окровавленным, и сын мой, — о, горе! восставший против родного отца! — взойдет на этот престол, обагрив его отцовской кровью. Отцеубийство! Цареубийство! О, ужас! О, мрак ночи смертной! Я вижу Россию опустошенной, завоеванной, разделенной! Я вижу Россию в огне пожаров, загроможденную ужасно истерзанными телами мужей, жен и детей! Я вижу… Боже, скрой от меня грядущее! Затми мне ум!

Тут донесся гул шагов многих людей, приближавшихся к спальне.

— Кончено. Я уже не могу спасти вас. Молитесь, ваше величество, — вложив шпагу в ножны, сказал генерал Бенигсен.

Тогда император Павел Первый, самодержец всероссийский, поднял очи и произнес нижеследующее:

— Боже духов и всякие плоти! Ты, предающий меня на смерть, покажи народу моему невинности мою и правду! Боже миров, если Ты есть, обличи клеветников моих! Восстанови светлую память обо мне в стране моей. Боже, прости сына моего и не вмени народу моему преступление его и невинную кровь мою!

Тут с шумом вошли в спальню убийцы и впереди их граф Николай Зубов. Наклонив безобразную голову на бычьей шее и голиафовом туловище, с налившимся кровью лицом, как мясник, шел он на убийство, пьяный не столько от множества поглощенной им водки, пунша и вина, сколько от годами скопленной злобы и ненависти.

Подойдя к императору Павлу, он размахнулся и кулаком, в котором зажата была выставленная углом большая, жалованная, золотая табакерка, со всего плеча нанес удар в висок императору.

Сраженный ударом, император упал, захрипел, и кровавая пена клубом забила из уст его.

— Тащите его на кровать! Тащите на кровать! — закричал князь Яшвиль.

Множество рук протянулось и вцепилось в маленькое тело императора. Они потащили и понесли его вглубь покоя и, положив на узкую походную кровать, все столпились над ним.

Тогда генерал Бенигсен задернул тяжелую занавесь в арке, так что там стало совершенно темно.

Повернувшись затем к стене, Бенигсен заложил руки за спину и стал рассматривать висевшие пейзажи.