Чтение онлайн

— Просто Марит.

— Спасибо, почту за честь, — кивнул Бертон. — Итак, Марит, я абсолютно с вами согласен. Согласно моим изысканиям, ну, может быть, не всем, но большей, так сказать, части, можно сделать вывод, что существует целый ряд явлений человеческой природы, о которых мы, то есть не я, конечно, а ученые не имеют ни малейшего представления. Возьмем, например, сон. Или сны.

Бертон утер лицо платком.

— Никто ведь не знает, почему мы спим. И никто не знает, почему мы видим сны. Еще в семидесятые годы, в семьдесят шестом, если не ошибаюсь, нет, не ошибаюсь, именно в семьдесят шестом, Дэниел Деннет [34] предположил, что сны не имеют отношения к реальности, что это не пережитый опыт, а всего-навсего ложные воспоминания, которые захлестывают нас после пробуждения. Но эта позиция себя дискредитировала. Полностью. Потом есть фаза быстрого сна… [35]

— Что вы говорите? — вежливо поддержала разговор мама.

Бертоновский скомканный носовой платок пару раз ткнулся в лоб и щеки владельца.

— Да, фаза быстрого сна. Выделяют быстрый сон, его еще называют парадоксальным, и медленный, ортодоксальный. Сновидения возможны как на одной фазе, так и на другой, они подчас неотличимы друг от друга. Аллан Хобсон… [36]

Бертон перевел дыхание и понесся дальше:

— Так вот, Аллан Хобсон, автор модели активации синтеза, колоссальная величина в этой области, полагает, что сон и сновидения возникают в результате пульсаций варолиева моста, то есть участка мозгового ствола. Это все отделы древней коры, или мозг рептилии. [37]

Платок взметнулся к шее.

— По его модели, сновиденческие образные воплощения рождаются стихийно, а передний мозг, зона высшего когнитивного функционирования, пытается придать этой беспорядочной импульсной бомбардировке какой-то смысл. И никаких тебе причин, никаких ассоциаций, никаких вытесненных или подавленных желаний, никаких скрытых сновидений, в общем — никакого Фрейда. Марк Солмс, [38] психоаналитик и нейрофизиолог, категорически против такой концепции. Я, кстати, не так давно слушал его доклад. Говорит роскошно, просто роскошно. Так вот, он отмечает полное прекращение сновидений у пациентов с повреждениями переднего мозга. Следовательно, по его теории, передний мозг как-то участвует в формировании того, что мы видим во сне. При этом происходят сложные когнитивные процессы, а значит, сны и в самом деле обладают значением. И память тут очень даже причем, но пока не очень понятно, каким образом. А Фрэнсис Крик, [39] да-да, тот самый Фрэнсис Крик, гениальный создатель модели ДНК, вообще считал сны мусорной свалкой памяти. Пока человек спит, вся эта бессмыслица взбалтывается и, если угодно, выплескивается, подобно пене. Дэвид Фолк полагает, что сновидения — результат случайной активизации эпизодической и семантической памяти, [40] но вместе с тем можно говорить и об их определенной предсказуемости. Или, скажем, существует теория, что оформление и закрепление наших воспоминаний происходит именно во сне. Впервые об этом заговорили в двадцать четвертом году Дженкинс и Далленбах, [41] так что она существует уже очень давно. Или вот, пожалуйста…

Мозг Бертона с пулеметной скоростью отстукивал цитаты.

— Фишбайн и Гутвайн, Харс и Хенневин…

Инга самоотверженно решилась прервать этот поток референций:

— Фишбайн и Гутвайн! Какая прелесть! Рыбьи кости и хорошее вино! Ну чем не лабораторный бульон?!

Бертон растерянно улыбался. Его покрытый испариной лоб блестел при свете свечей.

— Мне это никогда не приходило в голову. Одним словом, многие ученые их точку зрения на память не разделяют.

— А я абсолютно убеждена, что сны возникают из памяти, — проронила Соня. — Это точно.

— Сон сну рознь, — повернулся я к племяннице. — У некоторых моих пациентов были повторяющиеся сны, связанные с каким-то страшным потрясением. Но это не история, которую они видят, а, скорее, реконструкция пережитого ужаса, когда все заново. Твой дед страдал этим после войны.

Соня смотрела перед собой огромными задумчивыми глазами и ничего не отвечала.

— А мне снится один и тот же дом, — вступила в разговор Миранда, — но он не похож на те, где я когда-либо жила. И он принадлежит мне, правда не целиком. Все комнаты соединяются между собой, но иногда, открыв дверь, я понимаю, что никогда здесь прежде не была и кто тут живет — не представляю. — Она задумчиво покачала головой. — На пятом этаже, например, есть три маленькие комнатки, про которые я почему-то забыла. В замке торчит ключ. Я поворачиваю его, вхожу и начинаю заново с ними знакомиться. Понимаю, что там все рушится, что надо бы сделать ремонт, но почему-то до этого никогда не доходят руки. Интересно, у других людей так бывает, когда во сне постоянно возвращаешься в одно и то же место, которого на самом деле не существует?

— У меня немного иначе, — отозвалась Инга. — Обычно это дом или квартира, которая должна выглядеть определенным образом, но почему-то в ней все по-другому.

— Да-да, со мной так тоже бывает! — воскликнула Миранда. — Недавно я стала записывать свои сны и поняла, что там, по ту сторону, идет параллельное существование. Там есть свое прошлое, настоящее, будущее, есть память, я помню, что там происходило, я всегда возвращаюсь в тот же самый дом, но… — Миранда зажмурилась, словно пытаясь представить все наяву, — но у жизни там словно бы другие правила. И вид из окна все время разный. То это США, то, глядишь, — Ямайка. Я пытаюсь рисовать эти сны. Иногда рисунки получаются странные, да, странные, но не бессмысленные.

— А потом, когда вы смотрите на рисунок, вы понимаете, что это именно то, что вам снилось? — спросила Инга. — Похоже получается?

Миранда чуть подалась вперед, правой рукой помогая себе говорить:

— Наверное, в том смысле, в каком вы думаете, не похоже. Я, едва открываю глаза, делаю черновой набросок, а уже потом медленно, тщательно прорисовываю детали, стараясь не потерять верное ощущение.

— У меня во сне что-то немыслимое иногда творится с телом, — тихо произнесла мама. — Оно деформируется.

Миранда бросила на нее взгляд:

— У меня тоже. Я превращаюсь в чудовище.

Я вспомнил звероподобную фигуру на ее рисунке, ненасытную пасть вместо рта и хищные клыки. Женщина-волчица.

— А у меня во сне часто появляются дополнительные глаза, — сказала Инга. — Когда два, когда один, на лбу или на затылке. Ужас, конечно, но там это не страшно, а просто непривычно.

— Прежде чем я засну по-настоящему, — продолжала Миранда, — вокруг меня крутятся какие-то жуткого вида существа, которые постоянно меняют обличье. Мне безумно интересно на них смотреть! Почему они возникают?

— Гипнагогические галлюцинации, [42] — вставил Бертон.

— Неужели они так называются? — озадаченно произнесла Миранда. — Я-то думала — как-нибудь повеселее.

— А я все время от кого-то убегаю, — вступила в разговор Соня. — Странно только, что после всей этой гонки я не чувствую себя уставшей, когда просыпаюсь.

— Я теперь и во сне и наяву все вижу как в тумане, — негромко сказал Лео. — Туман, а в нем звуки, слова, прикосновения, и я тоже убегаю. От немецких солдат, которые выследили меня и теперь ломают дверь моей квартиры на Грин-стрит.

— А я, если честно, почти никогда не помню, что мне снилось, — развел руками Генри. — Открываю глаза — и все исчезло.

— Надо это делать медленно, — обернулась к нему Миранда, — и потом либо записать то, что видели, либо зарисовать.

Генри вытянул руку вдоль спинки дивана, так что она почти касалась шеи Инги, которая сидела рядом с ним. Я заметил, что этот его жест привлек пристальное внимание нашей мамы.

— А вы, Эрик, что об этом думаете? Вы же психоаналитик. Вам положено сны толковать. Вы кто, правоверный фрейдист?

В тоне Генри мне послышалась враждебность, и я мысленно спросил себя, это на самом деле так или мне показалось.

— Психоанализ со времен Фрейда не стоит на месте. Теперь мы знаем, что большая часть мозговой деятельности действительно относится к сфере бессознательного, тут Фрейд был абсолютно прав. Разумеется, не он первый до этого додумался, надо отдать должное Гельмгольцу, [43] но ведь не забыты еще времена, когда ученые в один голос отвергали самую возможность такого взгляда на ситуацию. Мне ближе представление о сознании как о непрерывном спектре состояний: от нормального состояния бодрствования, когда человек мыслит, до грез и фантазий и далее до измененного сознания при галлюцинациях, и последнее — сон. Однако толкование сна может иметь место, только когда мы бодрствуем. Мне кажется, значение сна — результат желаний и деятельности разума. Это неотъемлемая часть всех форм восприятия и сознания. Но психотерапия считает значение сновидений субъективным, и существует большое количество исследований, доказывающих, что содержание наших снов является отражением наших же внутренних эмоциональных конфликтов.