Печенеги
Шрифт:
Утром, с соблюдением всех предосторожностей, в полном боевом порядке двинулась византийская армия от Дерстра к югу; но враги были гораздо ближе, чем о них думали. Скоро появилась на пути отступления целая орда печенегов. Впереди скакали всадники, которые сейчас же начали задирать греков; сзади тянулись печенежские арбы с женами и детьми. Началась жестокая битва. Сам император стоял в центре своего войска, окруженный родственниками и отрядом франков, которым начальствовал его брат Адриан; сверх того Алексей избрал еще шесть человек, которым специально вверил охрану своей особы; в числе их были два сына покойного императора Диогена и начальник варяжской дружины Нампит. На левом крыле начальствовал кесарь Никифор Мелиссин [50] , зять императора по сестре, на правом, кроме Татикия, стояли Уза и Карачи со своими соплеменниками, то есть, узами, оставшимися на службе византийской. Почти целый день длился бой; с обеих сторон пало немало убитых, в числе их был сын Диогена — Лев, который, увлекшись военным пылом, подскакал слишком быстро к печенежским телегам и был оттуда поражен смертельным ударом; то же самое едва не случилось с братом императора Адрианом.
50
Никифор Мелиссин — полководец, претендент на византийский престол в 1080—1081 гг. Принадлежал к знатному роду, был женат на Евдокии, сестре императора Алексея I Комнина. После захвата власти в Константинополе Алексеем Комнином Никифор отказался от притязаний на престол, удовольствовавшись титулом кесаря.
Исход сражения оставался нерешенным до самого вечера, когда вдруг появились вдали новые толпы печенегов в числе 36 тысяч, спеша на помощь к своим. Тогда византийцы не устояли и обратились в бегство. Напрасно Алексей пытался удержать их; он стал впереди своего отряда, держа в одной руке обнаженный меч, в другой — распущенный в виде знамени омофор Влахернской Богоматери, столько раз спасавший греческую столицу от варваров. Покинутый своей армией, оставаясь только с двадцатью воинами, император подвергался большой опасности. Трое пеших печенегов бросились на него; один схватил его за ногу, двое других держали узду его лошади. Сильные мышцы спасли Алексея: один из врагов потерял руку, другой, пораженный ударом, повалился на землю, третий обратился в бегство. Протостратор Михаил Дука, оглянувшись кругом и не видя нигде поддержки, призвал императора позаботиться о своей жизни. Алексей с жаром отвечал, что предпочитает смерть постыдному бегству. Но, получив напоминание о долге императора, который не имеет права жертвовать своею жизнью, как простой солдат, и от жизни которого зависит судьба государства и самая возможность поправить беду в будущем, Алексей последовал общему примеру. С большим трудом, с опасностью на каждом шагу, после нескольких встреч с преследующими греков печенегами, причем Алексей снова доказал силу своего плеча и ловкость в обращении с мечом, удалось ему с протостратором Михаилом избегнуть плена, отделавшись неопасною, хотя оставившею надолго сильную боль контузией [51] . Он принужден был, для сохранения драгоценной святыни, которая в сражении служила ему знаменем, спрятать омофор Богородицы в густой траве на пути своего бегства. Ночью прибыл император в Голою, по другую сторону Балкан, а через день явился в Верое.
51
Анна Комнина замечает, что она пересказывает все подробности со слов отца, на основании его воспоминаний в семейном дружеском круге. — Прим. авт.
В Верое (Эски-Загра) явился к Алексею один из вернейших его друзей и советников, Георгий Палеолог, отставший во время бегства. Палеолог рассказывал, что он обязан спасением своей жизни только чуду. Его загнанная лошадь пала, печенеги преследовали его по пятам, но в самую критическую минуту какое-то сверхъестественное существо явилось ему в образе епископа Халкидонского и подвело ему коня, на котором Палеолог и успел ускакать от погони. Чудесный конь был потом все-таки убит под беглецом печенежскою стрелой, и Палеолог более десяти дней скрывался в горах у одной бедной вдовы. Анна Комнина, веруя в чудо, искренно недоумевает, как могла небесная сила избрать для своего проявления образ епископа, который не был приятен ее отцу и заподозрен был в неправильном понимании некоторых богословских вопросов.
Не все были так счастливы, как император Алексей и Георгий Палеолог. Число византийцев, доставшихся в пленники печенегам, было весьма велико; в этом числе были такие знатные лица, как зять императора кесарь Никифор Мелиссин. Печенежские князья, раздраженные нападением Алексея на их улусы, думали о самой варварской мести и хотели перерезать всех пленных греков без исключения. К счастью, первобытные формы печенежского политического устройства требовали в важных делах всенародного согласия на вече. Печенежский комент, в истории св. Бруно являющийся таким свирепым, на этот раз восстал против жестокого решения своих ханов: пусть лучше император выкупит пленных; ради своих родных он, конечно, не откажется дать выкуп богатый. Кесарь Никифор, из опасения за свою жизнь «поощрявший» печенегов к такому решению, написал императору в Верою об условиях выкупа. Много убыло казны из константинопольского казначейства для удовлетворения корыстолюбивых варваров.
Печенеги умели ценить византийские дукаты с тех самых пор, как греческая монета явилась на свет с этим названием (то есть уже со времен Константина Дуки); они знали также достоинство шелковых тканей с фивских и коринфских фабрик; но на этот раз богатство принесло несчастие печенегам. Едва они успели поделить свои барыши, как явились куманы, приведенные Татушем (который, как сказано было, отправился искать их помощи). Половецкие ханы, которые до сих пор грабили больше небогатые города и села русские, поражены были удивлением и завистью при виде сокровищ, доставшихся их соплеменникам, и потребовали нового дележа в пользу половцев, совершивших такой далекий путь. Нужно признать, что соображения и мотивы, которые кесаревна Анна влагает в уста опоздавших помощников, весьма согласны с обстоятельствами и характером действующих лиц. «Мы оставили свои вежи, — говорили куманы, — проехали такое пространство, чтобы поспешить на помощь вам. Мы готовы были разделить все опасности, следовательно, имеем право рассчитывать на все выгоды счастливой победы. Мы, со своей стороны, сделали все, что от нас требовалось: нельзя после этого отпустить нас с пустыми руками. Разве мы виноваты, что греческий каган вступил в сражение, не дождавшись нас»? Жадные и неблагодарные печенеги остались глухи пред голосом справедливости и логики и наотрез отказались удовлетворить своих союзников. Что произошло далее, можно вперед угадать. Варвары рассорились, а потом подрались из-за византийского золота. Щадить друг друга они не умели: завязалась обычная кровавая, дикая, неумолимая борьба. Половцы оказались сильнее; печенеги были разбиты и загнаны в болота около низовьев Дуная. Только недостаток в съестных припасах заставил половцев отказаться от желания довершить свою месть над печенегами полным их истреблением. Уходя домой, на берега Днепра и Дона, половецкие ханы возымели, однако, твердое намерение воротиться в скором времени назад.
V
В то время, как христианский Восток истощал свои силы в утомительной непрерывной и тяжкой борьбе с турецкими ордами в Европе и Азии, более счастливый Запад свободно развивал свою юную мощь и элементы новой гражданственности. Феодальные замки, которыми была покрыта Западная Европа, были переполнены иногда грубыми и жесткими, но бодрыми людьми; гордая независимость личности соединялась у них с беспредельной энергией и беспокойной предприимчивостью. Толпы смельчаков стремились в Южную Италию, где семь почти сказочных героев завоевали целое королевство; шли далее на восток, где поступали на службу византийского императора, сражались под его знаменами в глубине Азии и пытались иногда, не поладив с порядками византийского чиноначалия, действовать на свой страх, как знаменитый Норманн Урсель, едва не положивший основание независимому франкскому государству на азиатском берегу Понта.
Массы пилигримов, стремившихся в Палестину, становились все многочисленнее и гуще. Для Западной Европы исчезла последняя гроза варварских нашествий; воинственная орда номадов, пришедшая на Дунай с Арпадом и долго служившая для Германии, Италии и самой Франции таким же страшным бичом небесного гнева, каким для Восточной Европы продолжали быть печенеги и половцы, — сама превратилась в христианское государство с романо-германскими религиозными и политическими учреждениями, с сохранением цивилизующих отношений к Византии, откуда были получены и первые начатки христианского образования. С тех пор все чаще и чаще толпы благочестивых странников являлись на северных границах Византийской империи, в Дунайской Болгарии. Венгерские короли, преемники Арпада, благосклонно принимали западных богомольцев, покровительствуемых католической церковью, предводимых ревностными епископами и уважаемыми аббатами, и открывали им свободный проход в византийские владения. Подивившись многочисленности и богатству храмов греческой столицы, благочестиво позавидовав ее неоценимым святыням и неисчетному количеству мощей, пилигримы садились на греческие корабли и переезжали в Азию. Вот на этом пути пришлось познакомиться и Западной Европе с наводящими ужас именами печенегов и узов.
В 1053 году, в тот самый год, как воеводы Константина Мономаха потерпели страшное поражение за Балканами от печенегов, пришла в Венфию толпа пилигримов, желавших пробраться в Палестину, но с глубоким огорчением она должна была вернуться назад, искать себе другого, хотя и менее близкого пути — через Италию: путь через византийские владения был прегражден нашествием печенегов. В 1065 году, в год, последовавший за ужасным нашествием узов, караван, состоявший из 12 тысяч пилигримов, предводимый четырьмя епископами (Майнца, Утрехта, Регенсбурга и Бабенберга), вступив в Византийскую империю и перейдя реку Мораву, скоро наткнулся на хищников и разбойников, имя которым было узы. Успев добраться до Святой земли, испытав в Азии величайшие бедствия, пилигримы не забыли этих страшных людей и в своих письмах на родину говорили о них с отвращением. Двенадцатитысячная толпа, сопровождавшая епископов Утрехта и Майнца, предвещала близость народного движения, во главе которого станут Вальтеры [52] и Эмиконы [53] с Петром Амьенским [54] . Рыцарскую часть Первого крестового похода начал фландрский граф Роберт, по прозванию Фриз, и его пятьсот всадников, которые явились на помощь Алексею Комнину против печенегов и турок.
52
Имеется в виду Вальтер Голяк — французский рыцарь, военный предводитель Крестьянского крестового похода («Похода нищих»), который предшествовал Первому крестовому походу. 21 октября 1096 г. крестьянская армия была разбита сельджуками, а Вальтер Голяк погиб.
53
Имеется в виду граф Эмихо Лейнингенский (ум. 1117) — один из руководителей немецких крестоносцев, участвовавших в Первом крестовом походе. Отряд графа отличился грабежами по дороге к Святой земле и был почти весь уничтожен в Чехии князем Брячиславом II.
54
Петр Амьенский (Пустынник) (ок. 1050-1115) — монах, которому приписывалась организация Первого крестового похода.
Роберт I Фриз, граф Фландрии, Зеландии и Голландии, был одним из самых замечательных воинов и властителей своего времени. Человек с характером сильным и несдержанным, он вращался в непрерывной борьбе и не боялся никаких средств, чтобы восторжествовать над более могущественным противником: изгнанный из отечества оружием герцога Готфрида Горбатого [55] , он погубил своего врага посредством наемного убийцы. Он был в ссоре со своей невесткой Рихильдой Геннегау, вдовствующей графиней Фландрии, и отнял у ее детей, своих племянников, наследство их отца. Дело поступило на суд короля Франции Филиппа I, как верховного сюзерена незаконно захваченных владений; Евстафий Булонский, отец Готфрида, героя Первого крестового похода, склонил дело к приговору против Роберта. Но военное счастье решило иначе: в первой схватке пал Арнульф, законный наследник графства Фландрского, во второй — Евстафий попался в плен, в третьей — Роберт поразил соединенные силы Готфрида Лотарингского, Альберта Намюрского и других. Балдуин, младший племянник, должен был считать себя счастливым, что ему удалось удержать за собой хотя бы наследие своей матери (Геннегау).
55
Годфрид (Жоффруа) Горбатый (ок. 1025/1040—1076) — герцог Нижней Лотарингии как Готфрид III и Сполето как Готфрид II, маркграф Тосканы как Готфрид II, граф Вердена как Готфрид IV и маркграф Антверпена с 1069 г.
В 1087 году граф Роберт, желая загладить свои грехи, хотя и не думал возвращать племяннику того, что у него было преступным образом отнято, отправился в Святую землю. Ряд чудес сопровождал это путешествие; если мы поверим благочестивым летописцам Фландрии, Иерусалимские ворота заперлись сами собою, когда хотел войти в них граф Роберт. Пустынник, известный своей святостью, к которому граф обратился, потребовал, чтоб он принес покаяние в убийстве своего племянника Арнульфа и дал обещание возвратить Балдуину Фландрию. Ворота открылись сами собою, когда раскаявшийся граф снова перед ними явился. Во время пребывания в Иерусалиме, в доме одного знатного сарацина, Роберт Фриз слышал от сарацинских астрологов предсказание, что Иерусалим будет скоро взят христианами. Далее следуют факты несомненные и очень важные по своим последствиям. На возвратном пути из своего покаянного странствия граф Фландрский зимою 1089 года прибыл в Константинополь [56] .
56
Хронология палестинского пилигримства графа Роберта довольно запутанна, но между тем имеет для нас важное значение. Один из историков Фландрии (Kervyn de Lettenhove, Histoire de Flandre, I, 305) [Кервен де Леттенгове (1817—1891)] считает годом отправления графа Роберта в Святую землю 1085-й и утверждает, что путешествие продолжалось четыре года. Зибель [Генрих фон Зибель (1817—1895) — немецкий историк и политический деятель], на основании некоторых не вполне точных источников, указывает, с одной стороны, также 1085 г., а с другой, утверждает, что в 1089 г. Роберт Фриз еще не воротился в свое отечество. Вот более положительные и вполне достоверные данные: 1) В одном документе маркиз Роберт Младший, сын Роберта Фриза, называет июль 1087 г. началом своего правления, а Роберт Младший и по тем свидетельствам, которые полагают отправление его отца в Палестину в 1085 г., сделан был правителем Фландрии именно по случаю отправления Фриза в Палестину. Итак, Роберт Фриз оставил графство своему сыну и ушел в Палестину не ранее первых месяцев 1087 г. 2) В более краткой и более достоверной генеалогии графов Фландрских сказано, что путешествие графа продолжалось только два года. Итак, граф Роберт Фриз был в Константинополе не позже зимы 1088—1089 гг., что вполне согласно с ходом рассказа у Анны Комнины. Легко объяснить ошибку, назначающую четыре года для палестинского пилигримства Роберта I. По возвращении из Константинополя он вскоре отправился со своей сестрой Аделью через Францию в Италию. Таким образом, стали говорить, что он отсутствовал или был в путешествии четыре года, а потом отнесли время его отправления к 1085 г. Роберт Фриз действительно не возвращался в свое отечество в первых месяцах 1089 г., но летом этого года был во Фландрии. — Прим. авт.
Император Алексей Комнин, еще не оправившийся после поражения около Дерстра, принял его с большим радушием и успел расположить в свою пользу. Нет ничего невероятного в известии, сообщаемом дочерью Алексея, что граф Роберт дал византийскому императору ленную присягу; превосходя силами и значением короля французского, своего законного сюзерена, еще менее уважая отлученного от церкви германского императора Генриха, Фландрский граф тем с большим уважением расположен был смотреть на восточного римского императора. Обещание, данное Робертом Фризом Алексею — прислать по возвращении домой значительную помощь для борьбы с печенегами, было первым проявлением тех прочных связей, которые образовались с этого времени между восточным императором и феодальным властителем крайнего запада.