Чтение онлайн

— С той поры, — вновь заговорил старейшина Воик, — много времени минуло. Состарился и не ходил я более ратником в походы на византийцев и в степи вместе с княжескими дружинами, старейшиной рода стал. Да род наш совсем распался, разошлись люди по земле, теперь семьями живут, без старейшин. А князь Владимир отстроил новый город, крепкими стенами обставил, а более того укрепил дружиной. И воеводу дал славного — Радка. Его заставы вот уже седьмое лето берегут нас, как мы в своё время берегли Русь. То и вам предстоит, как пробьются у вас усы и закурчавятся бороды. Много ворогов у нас, жадных к добыче, кружат они над Русью да часа удобного ждут.

— Отец мой Славич ныне в дозоре, — надулся от важности Бразд.

— Верно. Славич в дозоре, и мы спим спокойно, — согласился дед Воик. — Добрый муж, таких мало теперь на Руси, бескорыстных.

Дед тяжело вздохнул, прикрыл глаза веками: солнце верхним краем поднялось над крепостными стенами, и лучи его пробивались на поляну сквозь верхушки ближних деревьев. Старейшина с трудом поднялся. Вольга помог ему, подал посох.

— Сварог уже росу полизал, парко скоро будет, — вспомнил дед Воик старого бога. — Пойду-ка я ко двору, — опираясь на звонкий, руками отполированный посох, он побрёл вдоль берега реки: высокий, сухонький, весь белый.

— Дедко Воик! — прокричал вдогонку Вольга. — Мы в лес пойдём, за излучину. Ягоды-земляники наберу тебе к ужину.

— Добро, Вольга, иди, я ждать буду, — откликнулся дед Воик и пропал за густыми кустами.

Боян опрокинулся на яркую зелень клевера, закинул руки под голову. Глаза его мечтательно следили за плавными движениями курганника над разбуженной солнцем степью. Курганник кружил между тремя белыми, почти круглыми облаками, то приближаясь к городу, то удаляясь на юг, к тревожащей русичей Дикой Степи.

— Были бы у меня крылья, — мечтал Боян, — поднялся бы я высоко-высоко в небо, как тот курганник! И Киев бы увидел. Там, сказывал мне отец Сайга, много красивых теремов и церквей новых с золотыми крестами. А в золотой палате сидит князь Владимир, и корзно [63] на нём голубого бархата…

— Ест пряники медовые да ждёт, чтобы ты сыграл ему жалобную песню отлетающего журавля, — договорил Вольга и дёрнул Бояна за русые кудри. Боян ткнул Вольгу кулаком в спину, оскалился и на четвереньках полез на друга. Ему стал помогать толстяк Бразд. Вдвоём навалились на старшего товарища и с визгом покатились по клеверу.

— Пощадите, изверги! — прокричал Вольга сквозь смех и оханье. Он не выдерживал тяжести Бразда, который уселся на поверженного верхом и стал изображать из себя лихого всадника. — Ох, слезь, кадь с тестом! Все кишки мне перемял!

Вольга вырвался из цепких рук друзей и, высоко вскидывая длинные ноги, дурашливым жеребёнком помчался через поляну, вдоль берега, но не в сторону города, а от него, к излучине реки. Боян и Бразд, хохоча, погнались за ним. Плотное зелёное одеяние леса закрыло от ребячьих глаз небо и солнце. И далёкий, у горизонта, дым сигнального костра.

Дивно, поди, звонкому жаворонку сверху смотреть: пашня — чёрная и конь чёрный, а на пашне в белом платно [64] — человек. Не иначе — видится птахе, что человек этот, налегая всем телом, сам толкает тяжёлое рало и так пашет! И чернокрылых грачей не видно, но слышно зато, как хлопают тугие крылья, когда перелетают с борозды на борозду, да изредка два молодых грача дерутся из-за червя.

Крикнул ратай [65] Антип, понукая вороного коня, скрипнуло рало, железным наральником врезаясь в землю. Непаханое поле поддавалось нехотя, сплелось накрепко кореньями трав, кустов, выкорчеванных деревьев. Чудно пахла не рожавшая ещё молодая пашня!

Думал Антип, в рало упираясь, о жизни и о себе, о себе и о земле. Солнце ласкало ратая по лицу нежаркими по началу дня лучами, а со степи изредка набегал бодрый, пахнущий многотравьем ветерок. Набежит, стряхнёт на босые ноги холодную росу с непаханной ещё стороны поля, поиграет чёрными волосами ратая, пошепчет озорно в уши — и был таков, лови его, коли что не успел расслышать!

Легко думалось в такое чудное утро, да думы были нелёгкими. И конь есть у ратая, и рало есть, растут два сына — помощники в старости и опора. Да две дочери в доме — кто теперь за них вено [66] готовит. Есть ласковая и заботливая жена. Живи и радуйся, ратай Антип. Но волнуется сердце ратая с каждым днём всё больше и больше. И не только за себя и брата Могуту, который сидит на особине [67] , взятой у богатых мужей для прожитья. Из года в год всё крепче и крепче притесняют свободных ратаев князь и княжьи мужи: волостелины, посадники, сборщики дани — вирники. За всё теперь надо платить князю: от дыма — живёшь на княжьей земле, от рала — пашешь землю, князем пожалованную, от всякого злака — ты есть хочешь, но и у князя на Горе в Киеве ртов много, пить-есть тоже хотят!

А прежде, много лет назад, и лес, и поле над Ирпень-рекой принадлежали всему роду. Сообща предки обрабатывали поле и делили потом на всех выращенное. Одна была забота у ратаев — от степи уберечься. Принял на себя эту заботу князь Киевский и загородил ратаев дружиной. Да отнял у них право на свободную землю. А богатые мужи сами и не пашут обильные земли, на Горе возле князя сидят, ему в руки смотрят, на пашни свои сажают рядовичей [68] да закупов [69] . Куда ни глянь теперь — всюду чужие знаки-знамёна стоят!

Стонут ратаи от княжеских вирников, да терпят: за ними князь — за ними и сила. Но от этих хоть данью откупиться можно. Хуже, когда пришлые собаки со степи набегут. Эти не только скарб отнимут, а и самого возьмут на продажу в рабство. Оттого и тревожно ратаю в поле. Чуткое ухо постоянно прислушивается: не колышется ли степь под копытами печенежских коней?

Ратай Антип дошёл до края недлинного загона и остановился. Сняв с рукоятей рала руки, подул на покрасневшие, набитые до жёстких мозолей ладони, потом наклонился к густому ковылю и остудил натруженные пальцы прохладной росой. Тихо и просяще заржал конь. Антип подошёл к нему, ласково потрепал гриву и заботливо вытер травой бока, приговаривая:

— Устал? Как дойдём до реки, поить тебя стану. Там и роздых нам будет.

Берёг Антип коня: без коня как поле возделаешь? И чем детей растить станешь? Одна будет дорога — тернистая и по самому краю трясины: писаться в рядовичи. Тяжкая дорога! По ней ушло уже много из бывших однообщинников Антипа. И канули в той трясине. Никто не выбрался назад. Так рыба попадает на стол: сунулась в сеть одной головой, а сгибло всё тело. Так и заяц попадает в когти совы: вышел покормиться, да сам пищей стал!