Чтение онлайн

Однако при всех этих ограничительных условиях — все же значение начатых опытов чрезвычайно, исключительно важно для наших социально-педагогических перспектив. Возможность стойкого, качественного изменения организма под влиянием социальных и педагогических условий будет экспериментально доказана (хотя теоретически эта возможность вообще не должна бы возбуждать сомнений: иначе — чем же объяснить теорию эволюции?!).

Если опыты в этой области пока еще не развернулись в полной мере, все же теоретическая возможность положительного их исхода вполне очевидна. Параллельные работы о том же ряда других ученых, иным методом и на другом материале — лучшее доказательство зрелости этой проблемы. Положительное же ее экспериментальное разрешение откроет изумительную главу в области подхода к биопластике,в особенности к наиболее «пластичной биопластике» человека.

Этот вопрос — о биопластичности человека — будет основным в споре биогенетистов и социогенетистов; он окажется водоразделом между буржуазной и социалистической педагогикой. На нем заостряется вся проблема темпабиопсихических изменений, т. е. вся проблема о возможности строительства социалистического воспитания. В частности, для Советского Союза вопрос о возможности социалистического воспитания в нашей стране является одним из крупнейших во всей огромной проблеме строительства социализма. Как видим, проблема немалой важности: слишком много нового надо будет воспитать социализму в дезорганизованном, ущербленном человеческом теле.

Динамизирующей работе рефлексологии чрезвычайно сильно способствует возникшее фактически из недр последней [67] учение о доминанте.

Еще Павлов указал на огромное общефизиологическое значение очага наибольшего мозгового возбуждения. Очаг этот является доминирующим для прочих физиологических областей, вовлекая их в сферу своего подавляющего влияния, используя их возбуждение и тормозя те их процессы, которые идут вне линии основной его направленности.

Дополнения и углубления, внесенные опытами А. А. Ухтомского в понимание «очага оптимального возбуждения», поразительно обогащают наши представления о пластичности организма и о могучей воспитательной роли внешней среды.

Осуществляя определенными сочетаниями раздражителей ту или иную доминанту, Ухтомский и его последователи добиваются сложных перемещенийэнергетических запасов тела, помогают «разбуханию», «паразитированию» или «высыханию» разнообразных функциональных комплексов, создают избирательныеторможения или возбуждения различных участков тела, т. е. фактически дирижируют необычайно ответственными областями биологического бытия.

Если учесть, что эта богатейшая динамика получается над несложными (т. е. мало пластичными) животными организмами, притом в небогатой лабораторной среде, каков же может быть эффект воспитательных доминант у людей — в человеческой социальной среде!

Поэтому попытки отдельных «будто бы рефлексологов» уделить мозговой коре роль и место старой «души», «ограничивая» ее функции одним так называемым психизмом (мышление и пр.), выглядят в достаточной степени комично.

Эти реставраторы «рефлексодуши» попросту не заметили диалектического жала, которым обладает учение о рефлексах. Основная его ценность именно в том, что оно органически связывает кору со всем телом в целом и частях в их взаимовлияниях и открывает у коры путем перестроит внешних раздражителейвеличайшие возможности глубокого воздействия извне на все физиологические функции, вплоть до качественной трансформации и самих безусловных рефлексов (конечно, при ряде условий на протяжении ряда поколений) [68] .

Создавая благоприятным сочетанием раздражителей усиленное возбуждение на определенном корковом участке, связанном с определенным безусловным комплексом, мы, соответственно, уменьшаем возбуждение на другом участке, т. е. в области другого безусловного комплекса, «дезэнергенизируем» его, уменьшаем его энергетический фонд, что при стойких повторениях неминуемо влечет к стойкой дезорганизации его, а отсюда, в ряде поколений, и к разложению.

Именно этой динамикой и только ею можно объяснить глубокие изменения в инстинктах, в этой же динамике лежит и рефлекторный источник значительной части формогенеза (анатомического изменения органов в ряде поколений).

Нелепо, грубо механично было бы представлять себе условный рефлекс в виде изолированной «вибрации» мозговой коры. Условный рефлекс — это не только процесс в коре, это еще ток по нервному стволу на периферию тела, это двигательная реакция потревоженного периферического органа, это сопутствующее изменение кровообращения в данном органе, т. е. чрезвычайно сложный и глубокий общий физиологический процесс, в котором кора и все тело взаимно неотрывны.

В этом смысле учение об условных рефлексах чрезвычайно обогащает современную так называемую функциональную медицину, которая в подавляющей своей части сводится к патологическим условным рефлексам, т. е. к процессам, один из основных источников коих во внешней среде.

Вместе с тем, учитывая чрезвычайные ценности учения о рефлексах, мы обязаны, однако, резко отмежеватьсяот неприемлемых тенденций отдельных групп и работников, принадлежащих к рефлексологической школе.

Первым долгом для нас совершенно неприемлема «антипсихологическая» установка отдельных рефлексологов, — в том числе и покойного Бехтерева. Сводить всю личность человека, включая сюда и психику, исключительно к голой неврофизиологии, не выделяя при этом особого, специфически активного психического начала, — это значит грубо механизировать наши представления о диалектической сложности социального человека.

Антипсихологизм отдельных рефлексологов для нас также неприемлем как «антирефлексологизм» отдельных психологов, иногда к тому же еще пытающихся подменить физиологическое (диалектически-биологическое) понятие о рефлексе механистической формулой… физико-химической «реакции». Уж если признавать особое качество за психикой, надо быть диалектически последовательным и признать также особое качество за жизненным процессом: это же, в свою очередь, не потерпит в применении к живому организмуподмены «реакцией» ликвидированного «рефлекса». Диалектика жестока!

Так же, как и «антипсихологизм», для нас совершенно неприемлемы и «социологические» тенденции отдельных рефлексологических групп, включая сюда и Павлова, и Бехтерева. Попытки их — рефлексологическими (т. е. биологическими) методами расшифровывать общественные явления — потерпели уже абсолютное фиаско, полностью разрушены марксистской критикой, и возвращаться снова к борьбе с этими попытками, к счастью, теперь нет никакой нужды.

Так же чужда нам и «панэнергетическая» установка вождя одной из рефлексологических школ — покойного Бехтерева. Тяга сводить все процессы в мироздании, т. е. и в обществе, к замкнутому, механическому кругообороту энергии, толкает к попыткам уничтожить как марксистские законы исторического процесса, так и диалектический подход к явлениям в природе.

В одинаковой степени неприемлема для нас и телеология в понимании Павловым так называемого «рефлекса цели», «изнутри» данное стремление к цели, — попахивающая «творческим порывом» А. Бергсона.

Отказываемся мы также и от механистических, «адекватных» попыток переноса выводов из рефлексологического зооэксперимента — на человека и его поведение. Неприемлема для нас и «педагогическая энциклопедия» рефлексологов, которая тяготеет на все 100 % исчерпаться исключительно рефлексологическим материалом, так же как и сходная их тяга — всю педологию заменить одной лишь рефлексологией.