Чтение онлайн

— Откуда у нас кровати?

— У бата не было ППД. Поэтому в АТО мы получили кровати и матрасы. Кровати пали… ну допустим в ЗиЛе. А матрасы я до сих пор списываю.

— Пісака, — презрительно роняет подошедший Президент. От же ж язва.

— Меняемся?

У нас — очередная проблема с деревом. Перекрытие наших «бунгало» стопорится из-за отсутствия бревен, но мы же — лесные эльфы, нам везет: между нами и шестой ротой — здоровенный шмат акациевой посадки. Вот он, перейди наш террикон, стань на северный край — и под ногами, метрах в пятнадцати внизу, море… ну, не море, но хороший кусок еще голого леса. Высаженного после большой войны и сжигаемого нашей войной. Проблема в том, что дорога от нас равномерно спускается в сторону сепаров, и эти четыреста или пятьсот метров военный грузовик не пролетит так, как пролетает их коммандер на «лендике» или я на «Лягухе»… аааа, черт. Нема вже бусика, стоит перекошенным. Ехать «Уралом» реально стремно — «зушка» может пасти дорогу и разобрать наш «Урал» так, как недавно Костя Викинг разобрал сепарский КАМАЗ из точно такой же двустволки. Ну ладно, у Кости более-менее прямые руки, а сепары уверенно мажут по вертикали, но рано или поздно они же ж пристреляются…

Дизель — водитель и глас разума. Механ — после отъезда Санчо старший водитель, и гласом разума там и не пахнет. Президент — за любой кипиш, кроме голодовки и копания. Лому пофигу, что и где пилить, лишь бы его «Штиль» ненаглядный не трогали. Коммандер до сих пор где-то на «Альфе». Мастер молчит и курит, опершись о лопату. Ваханыч копает и грозится, что сегодня к вечеру блиндаж будет откопан, если Мастер начнет наконец-то копать, а не курить, опершись о лопату. Двое новеньких, маленький бородатый Андреич и высокий толстый Михалыч, мнутся неподалеку.

— Шо, пацаны, разместились? — поворачиваюсь я к ним.

Дизель с Механом продолжают вяло переругиваться, Президент поддерживает то одного, то другого, не давая погаснуть спору, Мастер кидает бычок под ноги Ваханычу и спрыгивает в яму.

— Та вже й покопали, — улыбается Андреич, одетый в тельник поверх зеленой футболки. — Аж вспомнилось.

— А шо, в А. копать не тре?

— Наххх там копать, АТП и есть АТП. «Васильки», танки и шлагбаум. Короче, Мартын… Дело есть.

— Какое?

Ого, только приехали, и уже «дело». А на вечер они, кстати, в наряд выходят. На разные позиции и в разные смены. «Разбивай спетые группы» — святой принцип командира.

— Баран, — роняет Михалыч и ожидающе на меня смотрит.

— Скиртача на вас нет, — отвечаю я. — Он як психолог уже нашел бы это… пояснение. Такому определению. Возможно, и пролечил бы. Медикаментозно.

— Ты не понял. Баран у нас в А., — добавляет Андреич. — Мы там… Мы, короче, там скотину развели. Чуть-чуть. Барана резать тре вже, а тут комбат нихера не сказал, заехал — и сюда.

— Ииии?

— Если съездим домой… то есть, в АТП, барана сюда привезем. Суп, шашлык, жаркое.

— Неожиданно, — говорю я. — А в чем подкол? И чего вы к Васе… к командиру не пошли, а ко мне?

— Та ну… то ж командир. Ще это…

— Не, не навставляет, он нормальный.

— Пацаны на штабе за вашу роту розказували. И за командира.

— Нормальный командир, я доповідаю. Так в чем собака порылась?

— Та ни в чем! — ненатурально удивляется Андреич. — Просто баран. Завалить, ободрать, порезать. Два часа на все.

— Завтра не успеем, у меня планов, як грязи.

— Так давай сегодня. Шашлыка вже завтра нажарим, нехай повымачивается хоть ночь.

— Шашлык? — выныривает Президент и задевает меня стволом АКМСа. — Зашибись, я в темі.

— Ты чего с пулеметом, ремба?

— В наряд скоро. Так шо там с шашлыком?

— Утроба… Так, Жигуль, не задовбуй, бачиш, решается сложный логистический вопрос.

— Сам ти «Жигуль». Бусіка проїб@в і радується. Ущєрб от тебе один, мля.

— Хто проїб@в?

— О, все как всегда. Война идет, контора пишет, дембель близится, и собачатся Жигуль и Ущерб, — к нам подходит Вася. — Интересно, бывает день, когда вы не ругаетесь? Чи це нереально?

Вася замотан, это видно сразу. Вася невыспан (а вообще, есть такое слово?), сердит и одновременно — задумчив. При виде командира граждане военные начинают тихо рассасываться, у каждого находятся неотложные дела, и через минуту мы остаемся одни. Только наряд на «Чарли» лениво смотрит куда угодно, кроме как туда, куда надо, и высоко-высоко пролетают светлые облака.

— Ну шо? — произношу я стандартное начало стандартного военного разговора.

— А хоть бы шо, — так же отвечает Вася.

Мы стоим посреди ВОПа, в начале нашей «дороги жизни», и прямо перед нами, через несколько километров, тонет в апрельской дымке дачный массив Докучаевска.

— Шо комбат вчера? Бо так и не расспросил подробно.

— Дал звиздюлей за блиндажи. Но я вже говорил.

— Всем?

— Не. Комбат если хвалит — то всех. А если имеет — то ротного.

— Логично. Менеджмент персонала, книга вторая, «Рота, Батальон». Дерево будет?

— Не. Будем посадку опять пилить.

— Охеренно, — протягиваю я. — Дед мой садил, теперь внук пилит.

— Дед не думал, шо русские нападут.

— Дед вообще-то русский у меня. С Курской области. Переселили на Донбасс после голодомора. Отсюда и на Большую войну уходил, и воевал, и потом после войны деревья сажал. Тут же после Великой Отече… Второй Мировой ни одного дерева не осталось.

— Интересно, что бы твой дед сейчас сказал? — смотрит на меня Вася.

— Шо-шо… Закурил бы, потянул сотку под борщ и дал бы люлей за неоткопанные блиндажи.

— Дед — то да… Деды у нас…

— Воевали, — заканчиваю я. — Деды у нас воевали.

— Прям как в пропаганде российской, — хмыкает ротный.

— Угу, — бурчу я, — Сука, они у нас еще и это сперли… и сделали из этого праздник.

Дед никогда не рассказывал про войну. Оба деда — и тот, что с Донбасса, и тот, что с Ростовской области. Нет, ну байки-то они травили… их послушать — не война была пятилетняя, а сплошная юрмала. То там смешной случай, то потом… И никогда — правду. Реальную, такую, которую вспоминали на майские, когда собирались рано постаревшие мужики выпить-закусить-помянуть, а мы, малышня, крутились возле стола, накрытого под яблоней, и пялились на медали на пиджаках. У кого больше, у кого меньше. А садились за стол не по медалям, а как угодно, и вставал дядя Петя, Костика дед, высокий, сутулый, чем-то неуловимо похожий на нашего Лома, и молча наливал стакан «казенки», и накрывал его куском горячего еще, утром с соседнего хлебзавода принесенного хлеба. Потом степенно наливали и, не садясь, так же молча выпивали. Не празднуя. Без музыки. Белым днем девятого мая — тут, недалеко, в Горловке, на одной из узких улиц возле шахты «Комсомолец». А потом бабушки несли картошку с мясом, салаты и какие-то нарезки. Я запомнил деда крепким и невысоким бригадиром в шахте, седым, любящим повалять дурака, посмеяться и поиграть на черной сиплой гармошке… но не в тот день. Точно — не в тот. В тот день мужики поминали. А на остановке волал из рупора Кобзон, и это было так странно… И никто никогда и никак не рассказывал про войну. Только отшучивались, травили байки и курили «Приму».

Дед умер в восемьдесят пятом. На фотке у бабушки на комоде он улыбался в форме и с теми же медалями, и смотрел вбок куда-то. И на нашей улице почти в каждой хате стояла такая фотка — женщины Большой Войны пережили своих мужей. И даже на секунду мой дед не мог представить, что его мелкий чернявый внук вырастет и через тридцать лет будет стоять на его терриконе. В военной форме. И смотреть куда-то.

Только сигареты теперь с фильтром.

— Завис? — толкает меня Вася.