Пелагия и чёрный монах
Шрифт:
Лисицына сбросила сковывавший движения плащ на землю и, явив чудеса гибкости, в два счёта пролезла в узкое отверстие. Оперлась пальцами о подоконник, сделала замечательный кульбит в воздухе (юбка раздулась не вполне приличным колоколом, но свидетелей ведь не было) и ловко опустилась на пол. Шуму произвела самый минимум. Полина Андреевна подождала, не донесутся ли из коридора шаги — но нет, всё обошлось. Должно быть, физик был слишком увлечён своими диковинными опытами.
Придвинув к постели стул, она осторожно погладила лежащего по впалым щекам, по жёлтому лбу, по страдальчески сомкнутым векам. Смочила платок водой из стоявшего на тумбочке стакана, потёрла больному виски, и ресницы Бердичевского дрогнули.
— Матвей Бенционович, это я, Пелагия, — прошептала женщина, наклонившись к самому его уху.
Тот открыл глаза, увидел веснушчатое лицо с тревожно расширенными глазами и улыбнулся:
— Сестра… Какой хороший сон… И владыка здесь?
Бердичевский повернул голову, видимо, надеясь, что сейчас увидит и отца Митрофания. Не увидел, расстроился.
— Когда не сплю, плохо, — пожаловался он. — Вот бы совсем не просыпаться.
— Совсем не просыпаться — это лишнее. — Полина Андреевна всё гладила бедняжку по лицу. — А вот сейчас поспать вам было бы кстати. Вы закройте глаза, вздохните поглубже. Глядишь, и владыка приснится.
Матвей Бенционович послушно зажмурился, задышал глубоко, старательно — видно, очень уж хотел, чтоб приснился преосвященный.
Может быть, всё ещё не так плохо, сказала себе в утешение Полина Андреевна. Когда называешься — узнаёт. И владыку помнит.
Поглядывая на дверь, госпожа Лисицына заглянула в тумбочку. Ничего примечательного: платки, несколько листков чистой бумаги, портмоне. В портмоне деньги, фотокарточка жены.
Зато под кроватью обнаружился жёлтый саквояж свиной кожи. У замка медная табличка с монограммой «Ф.С. Лагранж». Внутри оказались собранные Бердичевским следственные материалы: протокол осмотра тела самоубийцы, письма Алексея Степановича преосвященному, завёрнутый в тряпку револьвер (Полина Андреевна только головой покачала — хорош Коровин, нечего сказать, не удосужился в вещи пациента заглянуть) и ещё два предмета непонятного происхождения: белая перчатка с дыркой и батистовый платок, грязный.
Саквояж госпожа Лисицына решила взять с собой — зачем он теперь Бердичевскому? Осмотрелась — нет ли в комнате ещё чего полезного. Увидела на тумбочке у кровати Лямпе пухлую тетрадь. Поколебавшись, взяла, поднесла к горящей лампе, стала перелистывать.
Увы, понять что-либо во всех этих формулах, графиках и аббревиатурах было невозможно. Да и почерк у физика был не более вразумительный, чем его манера разговаривать. Полина Андреевна разочарованно вздохнула, раскрыла титульный лист. Там, в качестве эпиграфа, более или менее разборчиво было выведено:
Измерить всё, что поддаётся измерению, а что не поддаётся — сделать измеряемым.
Г. Галилеи
Однако пора было и честь знать.
Положив тетрадь на место, незваная гостья полезла через форточку обратно. Сначала выбросила наружу саквояж (ломаться там вроде было нечему), потом протиснулась сама.
До земли было дальше, чем до полу, но кульбит вновь удался на славу. Гуттаперчевая прыгунья благополучно приземлилась на корточки, выпрямилась и замотала головой: после освещённой спальни ночь показалась глазам беспросветной, да и луна, как на грех, спряталась за облако.
Госпожа Лисицына решила подождать, пока зрение свыкнется с мраком, оперлась рукой о стену. Но со слухом у Полины Андреевны всё было в порядке, и потому, услышав за спиной шорох, она быстро повернулась.
Близко, в какой-нибудь сажени, из тьмы наплывала узкая чёрная фигура. Обомлевшая женщина явственно увидела остроконечный колпак с дырками для глаз, заметила, как страшный силуэт повернулся вокруг собственной оси, а потом раздался свист рассекаемого воздуха, и на голову госпожи Лисицыной сбоку обрушился страшной силы удар.
Полина Андреевна опрокинулась навзничь, упав спиной на лагранжев саквояж.
Новые грехи
В полной мере понесённый ущерб пострадавшая смогла оценить лишь утром.
Под стеной коттеджа № 7 она пролежала без чувств неизвестно сколько, в себя пришла от холода. Пошатываясь и держась за голову, добрела до гостиницы — сама не помнила как. Не раздеваясь, упала на кровать и сразу провалилась в тягостное, граничащее с обмороком забытье.
Пробудилась поздно, перед самым полуднем, и села к туалетному столику — смотреть на себя в зеркало.
А посмотреть было на что. Непонятно, каким образом бесплотный призрак, да ещё с расстояния в сажень, сумел сбить Полину Андреевну с ног, но удар, пришедшийся по виску и скуле, получился вполне материальный: сбоку от левого глаза налился огромный густо-багровый кровоподтёк, расплывшись вниз и вверх чуть не на пол-лица.
Даже само воспоминание об ужасном и мистическом происшествии отчасти поблекло, вытесненное скорбью по поводу собственного безобразия.
Госпожа Лисицына малодушно повернулась к зеркалу неповреждённым профилем и скосила глаза — получилось вполне пристойно. Но потом снова обернулась анфас и застонала. Ну а если посмотреть слева, то лицо, вероятно, и вовсе напоминало какой-то баклажан.
Вот она, краса плотская — прах и тлен; вся цена ей — одна увесистая затрещина, сказала себе Полина Андреевна, вспомнив о своём лишь на время отменённом монашеском звании. Мысль была правильная, даже похвальная, но утешения не принесла.
Главное — как в этаком виде на улицу выйти? Не сидеть же в нумере неделю, пока синяк не пройдёт!
Нужно что-то придумать.
С тяжким вздохом и чувством вины Лисицына достала из чемодана косметический набор — ещё один комплимент от туристической конторы «Кук энд Канторович», полученный одновременно с уже поминавшимся рукодельным саком. Только косметикой, в отличие от полезного мешочка, паломница пользоваться, разумеется, не собиралась. Думала подарить какой-нибудь мирянке, и вот на тебе!
Хороша инокиня, нечего сказать, мысленно горевала Полина Андреевна, запудривая безобразное пятно. И ещё завидовала брюнеткам: у них кожа толстая, смуглая, заживает быстро, а рыжим при их белокожести синяк — просто катастрофа.
Всё равно получилось скверно, даже с косметикой. В развратном Петербурге или легкомысленной Москве в этаком виде, пожалуй, ещё можно бы на улице показаться, особенно если прикрыться вуалью, но в богомольном Арарате нечего и думать — пожалуй, побьют камнями, как евангельскую блудницу.