Чтение онлайн

«Он так и не понял, — рассказывал Жоан, — за что к нему придираются „эти судьи“ и „те старые мегеры“ (дамы из Общества защиты матерей, взявшие на себя роль общественных обвинительниц). Он сидел на скамье подсудимых, невозмутимо улыбался и так и не понял, что был на волоске от очень больших неприятностей».

Это тоже было следствием генетических особенностей натуры этого человека. Индейца. Так и оставшегося индейцем до конца дней своих.

И конец этот стал именно таким, каким он очень часто бывает у индейцев, вошедших в слишком тесное и столь губительное для них соприкосновение с нашей «белой» цивилизацией.

Окончив в конце концов свою игровую карьеру, он так и не смог найти себе никакого подходящего занятия. И дело не только в том, что не было у него никакого образования, не имел он даже самой простой специальности, дававшей возможность заработать себе на кусок хлеба.

Нет, он просто не умел и не мог РАБОТАТЬ! Опять-таки придется повторить: он был ИНДЕЙЦЕМ! Человеком, совершенно не приспособленным к жизни в нашем суперорганизованном мире. Человеком, живущим только сегодняшним днем. Точнее — минутой. Хочется женщину, Манэ отправляется на поиски. Хочется выпить, берется за бутылку. И женщин, и бутылок в его жизни было более чем достаточно. И чем дольше он жил, тем глубже погружался в этот омут.

Друзья, отдадим им должное, пытались его куда-то пристроить. Но разве можно было придумать для него что-то подходящее? Еще в то время, когда он жил с Эльзой Соарес (а после нее у него было множество иных, как правило, случайных подруг и одна — постоянная, считавшая себя его женой — Вандерлея), родилась почти гениальная идея — пристроить его на пост официального представителя бразильского Института кофе в Италию.

К тому времени дела у него пошли совсем плохо: за невыплату алиментов (Наир обратилась в суд) у Манэ был конфискован маленький дом, которым он по категорическому настоянию друзей обзавелся в момент, когда у него еще были деньги.

После недолгого разбирательства судья Аурео Бернардес Карнейро (с дрожью в голосе и со слезами на глазах — он ведь был болельщиком «Ботафого» и неистовым фаном футбольного таланта Гарринчи) приговорил Манэ к тюремному заключению на срок «до погашения невыплаченной алиментной суммы». И пошел бы наш герой за решетку, если бы не помощь еще одного фана: банкира Жозе Луиса Магальяэса, который и выплатил Наир задолженность по алиментам Манэ.

В этот период все у Манэ рушилось, все ломалось. Вдобавок к упомянутым неприятностям он попал (по своей неосторожности) в серьезную автокатастрофу, в результате которой погибла его теща — мать Эльзы Соарес и была ранена его с Эльзой дочка. Друзья потом вспоминали, что именно в те дни окончательно исчезла с его лица веселая улыбка, с которой он жил всю жизнь, с которой играл в футбол, любил женщин, пил тростниковую водку-кашасу с друзьями, не задумываясь о будущем и не оборачиваясь к прошлому.

И вот в этот самый черный период его жизни, когда Эльза собиралась на большое гастрольное турне по Европе, у кого-то из друзей родилась, как уже было сказано, идея отправить с ней Манэ и пристроить его полпредом Института кофе на бразильской торгово-промышленной выставке в Милане. (Вспомним, что спустя тридцать лет именно полпредом бразильского кофе к нам приезжал Пеле, и согласимся, что история иногда повторяется. «Первый раз как трагедия, второй — как фарс», — сказал мудрец. Правда, тут фарсом стал как раз самый первый опыт: с Манэ.)

Манэ оснастили аккредитационными письмами, обрядили в фирменный костюм и оправили на выставку. Ах, если бы только устроители могли предположить, чем завершится его «пиаровская» деятельность!

Имя Манэ действительно привлекло итальянцев. Еще бы! Его слава к тому времени отнюдь не померкла. Его неповторимые и необъяснимые финты еще жили в памяти итальянских тиффози, которые дружно пришли посмотреть на живого идола. Пожать руку. Попросить автограф. Посудачить о том, что мельчает сегодняшний футбол. И нет в нем гениев, подобных Гарринче…

Эльза цвела и ликовала: наконец-то ее «Ненен» при деле!

Но сказка быстро закончилась. И, увы, конец ее трудно признать счастливым: во время одного из самых важных показов, когда публики было особенно много, когда фотографы и телекамеры переполнили салон, где рекламировались несравненные достоинства бразильского кофе и на Манэ с чашечкой этого волшебного эликсира в руках было обращено внимание всей Италии, он в ответ на очередной вопрос о замечательных достоинствах напитка с присущей ему чистой, незамутненной искренностью ответствовал:

— Может быть, этот кофе и не так уж плох, как все вокруг говорят, но я не любитель этого напитка. Нет, честно говоря, я предпочитаю нашу кашасу.

На этом его деятельность на ниве рекламы была завершена.

А насчет кашасы он, к сожалению, был прав. И в этом тоже сказались гены его предков.

Алкоголь стал страшной болезнью, буквально уничтожающей массы индейцев. Как и у нас, в России, — чукчей, нганасан да и просто русских…

Гарринча пил все больше и больше. Постепенно и неотвратимо уничтожая себя. Приближая страшный конец. В сорок пять он выглядел уже дряхлым стариком. Он все реже выходил из запоев. Располнел до невероятия. И в конце концов почти утратил способность самостоятельно двигаться, принимать решения, выполнять какие-то осознанные функции. Эльза, промучившись с ним полтора десятка лет, ушла. (Она, кстати сказать, до сих пор — на седьмом десятке жизни — весьма успешно продолжает свою концертную деятельность и по-прежнему остается общепризнанной «королевой бразильской самбы».)

После этого Манэ превратился в приживала при своей последней подруге Вандерлее — вдове футболиста.

В 1978 году о нем снова ненадолго вспомнили: знаменитая Мангейра — самая известная из бразильских «школ самбы» (поясню: это — не учебные заведения, а карнавальные клубы, существующие вот уже целый век в фавелах и бедняцких кварталах и организующие ежегодные знаменитые на весь мир бразильские карнавальные шествия) пригласила Манэ принять участие в очередном дефиле: именно ему была посвящена одна из карнавальных тем этой школы. И Манэ должен был участвовать в параде.

Увы, «участвовать» в параде он не смог: он уже практически не ходил. И его пришлось посадить на колесницу, которую тащили по карнавальной авениде.

И сидел он там, болтая ногами, толстый, обрюзгший, равнодушный ко всему происходящему. И, естественно, пьяный в лоскуты, как сказали бы мы в России.

В конце концов его довезли до финала. Положили, жалкого и беспомощного, на траву. И друзья долго-долго искали таксиста, который согласился бы везти «это» в далекий пригород, где Манэ ожидала равнодушная Вандерлея.

Один из водителей в конце концов согласился, только когда узнал, что «это» и есть та самая знаменитая «Радость народа».

Самый последний раз Манэ ударил по мячу 25 декабря 1982 года. Его пригласили в качестве «свадебного генерала» в Планалтину — маленький городок близ столицы страны, где на Рождество сошлись в товарищеском матче две молодежные любительские команды «Агап» и «Лондрина».

Было оговорено, что великий Гарринча постарается сыграть, если получится, один тайм. За команду «Лондрина». За это ему было обещано двести тысяч крузейро. Деньги не очень большие. Но он согласился.