Чтение онлайн

Иностранцы, которыми кишат кварталы по ту сторону Сены, не заглядывают сюда; между этими кварталами и древним предместьем — пропасть. Небо — и то кажется иным; ваши чувства, ваши мысли, сама природа — все преображается, как только вы переходите Стикс, разделяющий пришельцев и коренных жителей. Сперва вы ощущаете некоторое стеснение, но вскоре его сменяет легкий, возвышающий душу, неизъяснимый трепет. Вокруг вас — величие минувших веков, и по мрачным улицам предместья вы идете горделивой поступью человека, вспоминающего великолепие королевского двора, где он некогда дал клятву верности.

Торнтон жил на улице Сен-Доминик.

— Monsieur est-il chez lui? [327] — спросил я старуху привратницу, погруженную в чтение повести Кребильона.

— Oui, monsieur, au quatrième, [328] — сказала она. Я ступил на темную, грязную лестницу и, запыхавшись, невероятно устав, в конце концов взобрался на высоту, где обитал мистер Торнтон.

— Entrez! [329] — крикнул чей-то голос в ответ на мой стук. Я последовал приглашению и вошел в довольно просторную комнату, по-видимому одновременно выполнявшую несколько назначений. Полинялая, грязно-голубая шелковая портьера отделяла salon [330] от алькова — chambre à coucher. [331] Она была неплотно задернута и не скрывала тайн находившегося за ней логова; постель еще была неприбрана, белье на ней, по-видимому, сомнительной свежести; с подножья кровати свешивался красный фуляр, вероятно заменявший ночной колпак; по соседству с ним, ближе к изголовью, в беспорядке лежали шаль, зонтик и старая домашняя туфля. На столе, в простенке между запыленными, затуманенными окнами, мне прежде всего бросилась в глаза надтреснутая чаша, на дне которой темнел мутный осадок, распространявший запах пунша, приготовленного из джина. Там стояли еще две наполовину пустые бутылки, кусок заплесневелого сыра и салатник. Под столом валялись две толстые книги и женский чепчик.

Торнтон сидел в кресле подле камина, где тлели уголья. Перед ним, на столике, еще были расставлены принадлежности завтрака. Кофейник, кувшин с молоком, две чашки, початый каравай и порожнее блюдо — все это вперемежку с колодой карт, одной игральной костью и раскрытой книгой de mauvais goût. [332]

Все вокруг так или иначе говорило о разврате самого низкого пошиба; а что касается самого Торнтона, то чувственное выражение его иссиня-красного лица, немытые руки, весь его неряшливый, ухарский вид давали довольно точное представление о genius loci. [333]

Все, что я здесь описал, включая промелькнувшую как тень женщину, которая юркнула в другую дверь, как только я переступил порог, — мой острый взгляд уловил в ту минуту, когда я здоровался.

Торнтон тотчас встал с кресла; с довольно развязным, но и слегка смущенным видом он сказал мне, какой это для него приятный сюрприз — наконец видеть меня у себя. Выражался он более изысканно, нежели можно было предположить по его виду, однако в его речах была особенность, придававшая им остроту и вместе с тем — вульгарность. Эта особенность, как читатель, возможно, и сам уже успел заметить, заключалась в поговорках, которыми он уснащал свою беседу. Среди них встречались и затасканные и более новые, попадались довольно меткие, но все они изобиловали теми грубыми словечками, которые человек мало-мальски воспитанный остерегается употреблять.

— У меня жилье тесноватое, — сказал он, улыбаясь, — но, слава богу, в Париже о человеке судят не по его жилищу. Дом невелик — невелика и забота! Право слово, немного найдется garcons, [334] у которых квартиры получше моей!

— Правильно, — ответил я, — и, судя по бутылкам на том столе да по чепчику под ним, вы считаете, что как квартирка ни мала, как ни тяжко туда взбираться, в ней можно пожить в свое удовольствие!

— Клянусь богом, вы правы, мистер Пелэм! — вскричал Торнтон, разражаясь грубым, клохчущим смехом, который раскрыл мне его сокровенную сущность гораздо полнее, чем могли бы встречи в течение целого года. — Мне нет дела до того, — продолжал он, — изящно ли накрыт стол, а важна еда, и мне безразлично, какие у женщины рюшки на чепчике, лишь бы рожица под чепчиком была смазливая. Недаром говорится: хороша была б еда, а уж запах — не беда. К слову сказать, вы, мистер Пелэм, наверно, часто хаживаете к мадам Б., на улицу Гретри? Бьюсь об заклад, что это так!

— Нет, — ответил я, расхохотавшись, но втайне содрогаясь от омерзения, — но вы-то знаете, где найти le Ьоп vin et les jolies filles. [335] Что до меня, я все еще не обжился в Париже и развлекаюсь весьма невинно.

Торнтон просиял.

— Вот что я вам скажу, дружи… прошу прощения — мистер Пелэм… Я могу позабавить вас на славу, если только вы согласны уделить мне немного времени — да хоть сегодня вечером — идет?

— Боюсь, — ответил я, — что эта неделя у меня уже вся расписана; но я жажду продолжить знакомство, которое, по-видимому, как нельзя лучше соответствует моим вкусам.

В серых глазах Торнтона блеснул огонек.

— Не угодно ли вам позавтракать со мной в будущее воскресенье? — спросил он.

— Сочту за счастье, — ответил я. Наступила пауза — я воспользовался ею.

— Мне думается, — так я начал, — я раза два встречал вас в обществе высокого, красивого мужчины, одетого в просторный сюртук какого-то странного цвета. Если этот вопрос не слишком нескромен — кто он? Я уверен, что видал его в Англии.

Говоря, я смотрел прямо в лицо Торнтону. Он побледнел и, прежде чем ответить, искоса взглянул на меня своими сверкающими глазками. Затем он сказал:

— Я не знаю, кого вы имеете в виду, — у меня в Париже столько знакомых в самых различных кругах! Это мог быть и Джонсон, и Смит, и Говард — словом, кто угодно.

— Он ростом около шести футов, — продолжал я, — на редкость хорошо сложен, худощав; лицо у него бледное, глаза — светлые, а волосы, усы, бакенбарды — черные как смоль. Я как-то видал вас с ним вместе в Булонском лесу и еще раз — в Пале-Рояле, в игорном доме. Уже теперь-то вы, наверно, вспомните, кто он?

Торнтону явно было не по себе.

— А! — воскликнул он после минутного молчания, снова быстро и, как всегда, плутовато взглянув на меня. — А, так вот о ком речь! Это — совсем недавнее знакомство. Как же его звать? Позвольте-ка! — И мистер Торнтон сделал вид, будто весь погрузился в смутные воспоминания. Время от времени он, однако, бросал на меня тревожный, пытливый взгляд — и тотчас снова отводил глаза.

— Постойте, — воскликнул я, словно невзначай, — мне думается, я знаю, кто он!

— Кто же? — с волнением в голосе вскричал Торнтон, забыв всякую осторожность.

— И, однако, — продолжал я, будто не слыхав его возгласа, — это вряд ли возможно — волосы совсем другого цвета!

Торнтон снова притворился, что погружен в воспоминания.

— Уор… Уорбер… наконец-то вспомнил! — воскликнул он немного погодя. — Уорбертон, ну конечно! Его фамилия Уорбертон — вы его имели в виду, мистер Пелэм?

— Нет, — сказал я, делая вид, будто совершенно удовлетворен. — Это совсем не то. Я ошибся. Прощайте, я не думал, что уже так поздно. Стало быть, в воскресенье, мистер Торнтон, au plaisir! [336]

«До чего хитер, проклятый пес! — подумал я, уходя. — Однако on peut être trop fin. [337] Я его перехитрю!»

Самый верный способ одурачить кого-либо — это внушить намеченной вами жертве, что она сама вас обманывает.