Чтение онлайн

— Какая у вас прелестная коллекция, дорогая леди Розвил, — молвил я, обведя гостиную глазами, — настоящий музей! Но кто этот вежливый молодой человек, настоящий джентльмен, который так мило уступил мне свое место? Я искренне огорчен тем, что вынужден им завладеть, — прибавил я, в то же время откидываясь назад, бесцеремонно вытягивая ноги и вообще как можно прочнее водворяясь в отобранном мною кресле. — Pour l'amour de Dieu, [559] сообщите мне все самые последние on dit. [560] О небо! Что за противное зеркало и вдобавок как раз напротив меня! Нельзя ли его перевесить на то время, что я здесь? Ах, кстати, леди Розвил, вы любительница богемских зеркал? Что до меня — я обладаю таким зеркалом, но смотрюсь в него только когда на меня находит хандра: оно дает такой радужный отсвет, что потом весь день пребываешь в хорошем расположении духа. Увы, леди Розвил, вы видите, я сейчас гораздо бледнее, чем когда мы встречались с вами в Гаррет-парке. Зато вы напоминаете один из тех прекрасных цветков, которые особенно пышно распускаются в зимнее время.

— Хвала всевышнему, мистер Пелэм! — воскликнула, смеясь, леди Розвртл. — Наконец-то вы дали мне вставить хоть одно слово. По крайней мере, вы за время своего пребывания в Париже научились нести все frais [561] разговора.

— Я вас понимаю, — ответил я, — вы хотите сказать, что я говорю слишком много; верно, я признаю за собой этот недостаток, сейчас это не в моде. Даже меня, самого учтивого, самого добродушного, самого безыскусственного человека всей Европы — даже меня невзлюбили, почти что возненавидели из-за этого единственного, отнюдь не тяжкого преступления! Ах! Ведь больше всех в обществе любят глухонемое существо, чье имя — «comment s'appelle-t-il?» [562]

— Да, — согласилась леди Розвил, — популярность — богиня, которую легче всего умилостивить, ничем себя не проявляя, и чем меньше прав человек имеет на то, чтобы им восхищались, тем более он может притязать на то, чтобы его полюбили.

— В общем это совершенно верно, — согласился я, — и в этом смысле я представляю правило, вы — исключение. Я образец совершенства, и меня за это ненавидят: вы — такой же чистейший его образец, и, несмотря на это, перед вами преклоняются. Но скажите мне, что нового в литературе? Я устал от суетной праздности и, чтобы достойно насладиться отдыхом, намерен выступить как savant, [563]

— О! леди К. собирается писать комментарий к сочинениям Уде, [564] мадам де Жанлис [565] — исследование о подлинности апокрифов. [566] Герцог Н. в скором времени закончит трактат о веротерпимости, лорд Л. — «Опыт познания самого себя». Далее, по сведениям из-за границы, алжирский дей сочинил «Оду свободе», а ученая коллегия Кафрарии намерена издать том путешествий на Северный полюс.

— Ну что ж, — сказал я, — если я вздумаю с самым серьезным видом разгласить эти сведения, бьюсь об заклад, что очень многие мне поверят; ибо выдумка, изрекаемая торжественным тоном, звучит гораздо более убедительно, нежели правда, сообщенная неуверенным голосом. Иначе как бы могли существовать служители Магомета и Брахмы? [567]

— О! Мистер Пелэм, вы становитесь слишком уж глубокомысленным!

— C'est vrai, [568] хотя…

— Скажите, — прервала меня леди Розвил, — чем объяснить, что вы обнаруживаете такие познания в беседе на ученые темы и притом столь непринужденно говорите о предметах весьма легковесных?

— А вот чем, — ответил я, вставая, чтобы откланяться, — великие умы склонны думать, что все, чему они придают хоть какое-нибудь значение, одинаково ценно. Так Гесиод [569] — как вам известно, превосходный поэт, хоть он и подражал Шенстону, [570] — говорит, что некоторых людей боги наделили талантами, а других — необыкновенными способностями к танцам. Мне, леди Розвил, было уготовано соединить в себе оба эти дара. Прощайте!

«Вот так», — сказал я себе несколько позднее, когда снова остался один, — мы «шутов изображаем, как принято в наш век», покуда судьба не принесет нам того, что лучше шутовства; и, праздно стоя на берегу, в ожидании попутного ветра, который направит ладью нашей жизни к отважным начинаниям и успехам, мы забавляемся теми былинками и камешками, что у нас под рукой!

От леди Розвил я поехал к Гленвилу. Я застал его дома. Слуга ввел меня в роскошную гостиную с узорчатыми шелковыми занавесями и великим множеством зеркал. Небольшой кабинет справа от гостиной весь был уставлен шкафами с книгами. Судя по всему, хозяин дома любил проводить здесь время. Серебряные, отделанные перламутром жирандоли украшали простенки. Ручки дверей были из того же металла.

Кабинет прилегал к большому залу в два света, стены которого были увешаны шедеврами итальянского и фламандского искусства. Через этот зал почтительный пожилой слуга провел меня в четвертую комнату, где сидел Реджиналд Гленвил. Он был в халате. «Великий боже, — подумал я, подходя к нему, — неужели это — тот самый человек, который par choix [571] поселился в нищенской лачуге, открытой всем ветрам, туманам, испарениям, в таком изобилии даруемым Англии ее небесами?»

Мы приветствовали друг друга необычайно сердечно. Гленвил все еще был худ и бледен, но, казалось, его здоровье значительно улучшилось со времени нашей последней встречи. Он был очень весел или прикидывался веселым. Синие глаза блистали, губы складывались в лукавую усмешку, благородное, ясное лицо сияло, словно никогда его не омрачали страдания и страсти, и глядя на него, я подумал, что никогда еще не видал такого идеального образца мужской красоты, физической и духовной.

— Дорогой Пелэм, — сказал Гленвил, — мы должны видеться как можно чаще; я живу весьма уединенно, у меня превосходный повар, которого мне прислал из Франции знаменитый гурман, маршал де N. За стол я сажусь ровно в восемь часов и никогда не обедаю вне дома. Стол у меня всегда накрыт на три прибора, и ты можешь быть уверен, что всегда найдешь здесь обед в те дни, когда у тебя не будет более заманчивых перспектив. Какого ты мнения о моем вкусе в живописи?

— Одно только могу сказать, — ответил я, — раз уж мне предстоит часто обедать у тебя, я искренне желаю, чтобы твой вкус в винах был хоть наполовину так хорош, как в живописи.

— Все мы, — сказал Гленвил, слегка улыбнувшись, — все мы, как мудро говорили в старину, «взрослые дети». Первая наша игрушка — любовь; вторая — показной блеск, в том виде, в каком он льстит нашему тщеславию. Ради него одни держат скаковых лошадей, другие гонятся за почестями, третьи задают пиры, а кое-кто — voici un exemple [572] — собирает редкостную мебель или картины. Да, Пелэм, поистине, самые ранние наши желания — самые чистые; любовь побуждает нас алкать земных благ ради любимой, тщеславие — ради нас самих; так, первые проявления наших способностей приносят плоды другим, но последующих уже едва хватает для нас самих, ибо с годами мы становимся скаредны. Хватит, однако, морализировать — ты возьмешь меня покататься, если я оденусь быстрее, чем когда-либо одевался мужчина?

— Нет, — ответил я, — ибо я поставил себе за правило никуда не ездить даже с близким другом, если он небрежно одет; переоденься не спеша, и тогда я охотно возьму тебя с собой.

— Да будет так! Ты любишь чтение? Если да — мои книги существуют для того, чтобы ими пользовались, полистай их, пока я буду заниматься своим туалетом.

— Ты очень любезен, — ответил я, — но читать не в моих привычках.

— Смотри, — продолжал Гленвил, — вот два сочинения, одно о поэзии, другое — по вопросу о католиках; оба посвящены мне. Сеймур — жилет! Вот видишь, что значит обставить свой дом не так, как другие люди: один миг — и уже ты bel esprit, [573] ты — меценат. Поверь, если только твои доходы позволяют, эксцентричность — самый верный способ достичь славы! Сеймур — сюртук! Я к твоим услугам, Пелэм! Теперь ты веришь, что мужчина может безукоризненно одеться в короткое время?

— В виде исключения — да! Allons! [574]

Мне бросилось в глаза, что Гленвил носит глубокий траур; из этого обстоятельства, а также из того, что слуги, обращаясь к нему, титуловали его, я заключил, что его отец скончался совсем недавно. Вскоре выяснилось, что я ошибся. Старый баронет умер несколько лет назад. Гленвил заговорил со мной о своей семье.

— Мне хочется поскорее представить тебя матушке, — сказал он. — О сестре я тебе ничего не буду рассказывать; я уверен, ты изумишься, когда увидишь ее. Теперь — она мне дороже всего на свете, — при этих словах по лицу Гленвила пробегала тень.