Чтение онлайн

Среди моих школьных товарищей, как я уже говорил, был лишь один, чей образ мыслей отличался от моего собственного. Странное дело, из всех их он единственный, чья последующая судьба переплелась с моей, и еще более странно, что он, отличный от меня решительно во всем, нравился мне и привлекал меня гораздо больше тех сверстников, что были мне сродни по духу. Я в самом деле любил его, любил так горячо, что порою сам дивился этому. Фредерик Морленд был сыном купца, славившегося своим богатством; мой ровесник, он в Итоне тесно сдружился со мной одним; я уже упомянул, что платил ему тем же.

Странный он был человек — никогда не думал о себе! У него была некая неразумная неодолимая склонность, определявшая все его мысли, речи и действия: делать окружающих счастливыми. Он не был человеком легкого, веселого нрава, но в его взгляде и голосе была сердечность, придававшая ему особое, неизъяснимое очарование. Но поскольку, менее счастливый, чем я, он дома не имел такой наставницы, как моя мать, его понятия о светских приличиях зачастую были неверны и не соответствовали его положению в обществе. Так, например, однажды — в ту пору нам было лет четырнадцать — мы шли по улице Пел-Мел; какой-то лакей, ехавший в двуколке, сшиб с ног ребенка и помчался дальше, ограничась тем, что крепко выругался; собралась толпа, никто не знал, чей это ребенок, кто его родители, откуда он взялся, как попал в это место, но каждый видел по одежде ребенка, что он, наверное, принадлежит к тому классу, от которого трудно ждать вознаграждения за услугу; а посему мужчины, женщины и дети, такие же, как пострадавший, только глазели и твердили: «Какая жалость!» Морленд бросился к несчастному малютке, поднял его с земли и вместо того, чтобы доставить в ближайший трактир, где ему оказали бы необходимую помощь, стремглав побежал с окровавленным, грязным ребенком на руках по Бонд-стрит к особняку своего отца, всю дорогу плача и что-то приговаривая, словно помешанный. К счастью, я успел убежать. Случись это на два года раньше, я поступил бы так же, как он, но никто не знает, сколь многим я обязан своей матери! В отношении характера Морленда, который я даю себе труд обрисовать, ибо вскоре на сцене появится сам Морленд, мне остается только прибавить, что неимоверная впечатлительность, побуждавшая его к благородным, добрым поступкам, делала его и глубоко чувствительным к оскорблениям, а его преданность всем тем, кого он любил, была столь беззаветна, что он мог простить обиду, нанесенную ему самому, но никогда не прощал зла, от которого пострадали они.

Однажды вечером у леди X., усиленно ухаживая за леди Джен, я вдруг заметил, что она как-то рассеянно слушает мои речи, а лицо ее приняло то смятенное выражение, которое у женщин, занимающих известное общественное положение, может быть вызвано только провинностью поклонника или превосходством соперницы: именно последнее обстоятельство и огорчило леди Джен. «Скажите, — молвила она с кислой улыбкой, — вы считаете вон ту девушку очень красивой?» Я обернулся и увидел самое очаровательное существо, какое когда-либо попадалось мне на глаза, об руку с моим неизменно благородным Ахатом [47] , Фредериком Морлендом. Наши взоры скрестились, в одно мгновение узнали мы друг друга, в следующее — обменялись рукопожатиями, и двое взрослых мужчин вновь ощутили ту же взаимную любовь, которая когда-то связывала двух мальчиков. Я оставил свою даму, он — свою: нам необходимо было уединиться. «Завтра ты со мною отобедаешь, — сказал я, — но скажи — ты женат?» — «Нет». — «Кто же это прелестное существо?» — «Моя сестра. Представить тебя?» — «Я буду в восторге, но сперва мне надо покончить с некоторыми обязательствами». И действительно, пора было успокоить леди Джен, ибо я уже заметил мечущие молнии глаза и нахмуренный лоб, столь приятно украшающие лицо женщины, на которой намереваешься жениться.

Я быстро заключил мир, протанцевал с леди Джен один танец, показавшийся мне нескончаемым, передал ее лорду Белтону, делая вид, что мне трудно с этим примириться, и через пять минут утешился в обществе мисс Морленд. После того как два месяца промучаешься, приятно улыбаясь лицам, утратившим уже всякую свежесть от рассеянной жизни в течение нескольких сезонов, и душам, уже до нитки износившимся в скучной и однообразной рутине флиртов и сумасбродств, словно могучее свежее дуновение охватывает тебя при виде черт, совершенно тебе незнакомых: благодаря одной лишь своей оживленной, выразительной привлекательности они все время представляются новыми, а ум, еще не притупившийся, еще не зараженный пошлостью, кажется каким-то интеллектуальным калейдоскопом, вечно изменяющимся, искрящимся и восхитительным при любой перемене. Это был первый выезд мисс Морленд. Я люблю юных девиц, впервые вывезенных в свет! Все их замечания, если только девицы не слишком застенчивы в разговоре, обладают пленительной, острой свежестью — они подобны пузырькам содовой воды, пока она еще не выдохлась и не стала пресной. Эти юные существа еще не вступили в круг одних и тех же вопросов и ответов, еще не научились звонить в одни и те же колокольчики на пятьдесят различных ладов, неискусно варьируя один и тот же мотив. Мисс Морленд и я стали закадычными друзьями, и я отправился домой сейчас же после ее отъезда с бала — влюбленный, как только может влюбиться разумный человек, еще не знающий, какое в точности состояние у его предмета. На следующее утро явился Морленд, и цифра была уточнена: восемьдесят тысяч фунтов в день бракосочетания и еще двадцать тысяч после смерти ее отца. Невозможно описать, какой страстью я воспылал, услышав это сообщение. Я признался Морленду, что его сестра меня совершенно покорила. У него заблестели глаза, он схватил мою руку, уверяя, что сестра ему дороже жизни: все его надежды и чаяния сосредоточены в ней. Какой восторг испытал бы он, если бы счастье друга его детства было на всю жизнь священными узами связано и переплетено с его собственным! «Я поселюсь с вами, — сказал он, — ибо никогда не женюсь. Когда-то я любил, но та, кто была мне дорога, умерла, и любовь погребена вместе с нею. Мы с тобой будем едины и в судьбах своих и в устремлениях, и все, что нам выпадет на долю в жизни, мы станем распределять таким образом, чтобы и другие могли разделять наше благополучие. Счастье наше окажется центром, и от него пойдут всё расширяющиеся круги, которые великодушно охватят всякого, кто с ними соприкоснется. Когда же мы устанем от блаженства, живущего в сердцах наших, мы выйдем за пределы личного, чтобы радоваться вместе с теми из наших ближних, кого мы осчастливили».

Я был так растроган восторженностью, с которой он произнес эти слова, что ощутил, как сердце растаяло в моей груди. Я бросился в объятия Морленда, едва удерживаясь от слез, — такое упоительное, доныне неизведанное чувство овладело мною. В течение двух месяцев я каждый день бывал у Морлендов. Отец семейства был человек решительный, неугомонный, вечно строивший планы и погруженный в дела: даже в редкие часы отдыха он был занят своими мыслями и сдержан. Мать — женщина с мужским умом, одаренная поразительным здравым смыслом, внешне холодная даже со своими; но под этим ледяным спокойствием таился источник глубокого и сильного чувства. Главной страстью ее была любовь к своим детям, особенно к сыну; впрочем, она, может быть, скорее гордилась им — его дарованиями, его добродетелями, его красотой, его высокой репутацией среди тех избранных, которые уже получили всеобщее признание. Разумеется, я прекратил свои ухаживания за леди Джен, вскоре вышедшей замуж за лорда Белтона. Со времени ее замужества мы стали с ней самыми близкими друзьями. «Honni soit qui mal у pense!» [48] [49]

Добиться благосклонности мисс Морленд было мне не так-то легко. Венец всех совершенств она усматривала в своем брате, а так как я по характеру весьма от него отличался, она оставалась равнодушной к моим ухаживаниям, сколь они ни были лестны сами по себе. Непостижимым образом и почти незаметно я принял некое новое обличье: признавался в своих сумасбродствах, ссылался на неправильное воспитание, намекал на то, что несомненно исправлюсь, если та, чья власть над моим сердцем безгранична, соизволит направлять и вдохновлять меня. Доныне я толком не знаю — притворялся я тогда или говорил искренно, но превращение мое дало изумительный результат. Женщина зачастую может устоять перед повесой, вызывающим у всех восхищение, но ей это редко удается, если он, неизменно притязая на то, чтобы им восхищались, готов ради нее отказаться от притязаний на репутацию повесы. Полагаю, что уже к концу сезона я был любим со всей одухотворенной глубиной, верностью и нежностью, на которые только способна женщина. Женщины ведь так глупы!

Я сделал ее отцу официальное предложение, которое и было официально принято с оговоркой насчет согласия жены и дочери; в последней я был вполне уверен. Что касается согласия первой, то я попытался намекнуть, что оно-де не так уж необходимо. Однако мистер Морленд тотчас вывел меня из заблуждения: он заявил, что все несущественные домашние дела он предоставляет решать своей жене и дал себе зарок никогда не вмешиваться в них. После этого он со мною распрощался: ему пора ехать вести переговоры об одном правительственном займе, за обедом он надеется меня увидеть снова. Я же отправился к мисс Морленд.

Не стоит распространяться о том, как она улыбалась и краснела, что придавало еще большее очарование прекраснейшему в мире лицу. Достаточно сказать, что Эллен меня не отвергла. Да! Это действительно был счастливейший момент моей жизни. Я был счастливее, чем тогда, когда совсем еще юнцом впервые сел верхом на собственную лошадь; и счастливее, чем впоследствии, когда, находясь в полном расцвете успехов и побед, с величайшим восторгом переманил к себе знаменитого повара лорда X. Затем я предстал перед миссис Морленд. Она холодно сказала мне, что, по-видимому, дочь ее действительно не мыслит для себя счастья иначе, как в союзе со мною, и что поэтому с ее стороны, как матери, препятствий не будет, хотя при этом она чистосердечно признала, что я не совсем тот человек, которого она выбрала бы в зятья. Впрочем, дружеские чувства ко мне ее сына говорят в мою пользу. Однако Эллен и я еще слишком молоды, и потому она просит меня поехать на два года за границу: если по истечении этого времени мы оба по-прежнему будем настаивать на браке, она будет только рада его заключению. Тщетно умолял я о сокращении испытательного срока, тщетно заговаривал с Эллен о тирании родителей и о Гретна Грин [50] , тщетно просил я ее брата о вмешательстве, тщетно убеждал ее отца, погруженного в свои дела, — решение оставалось непоколебимым. Я сердечно распрощался со своими родителями, внял уговорам Фредерика Морленда свести моих кредиторов с ним и в одно прекрасное утро отправился в Дувр. Не успел я перебраться на материк, как Мир, словно юный новобранец, облачился в красный мундир и провозгласил войну. При обычном моем везении мне удалось не попасть в плен, я отправился в Германию, посмотрел там все, что можно было увидеть, получил вежливое предложение сражаться против Бонапарта, отклонил его и возвратился на родину на суденышке контрабандиста за несколько месяцев до истечения двухлетнего срока, отбросив всякую недостойную джентльмена щепетильность насчет непогашенных на континенте долгов. До отъезда из Англии я был просто английским повесой, теперь же усовершенствовался, превратившись в распутника на иностранный лад. Кто посвящен во все такие дела, тот хорошо знает, в чем тут разница! Я прибыл в столицу и имел весьма трогательное свидание с матушкой: при моем неожиданном появлении она лишилась чувств, а очнувшись, тут же впала в истерику от восторга, вызванного моим подарком — красивыми шалями. Прежде всего я спросил об Эллен: лица у моих домашних вытянулись, зато ответы их оказались чрезвычайно кратки. Я стал допытываться, в чем дело, и выяснил, что отец ее, потеряв много денег в связи с возобновлением военных действий, принялся за слишком уж рискованные коммерческие спекуляции, потерпел неудачу и, получив известие об этом недели три назад, во время бритья как-то не так двинул бритвой, а семье оставил в наследство лишь свое честное имя да репутацию необычайно богатых и приятных в прошлом людей. Что за низменный и неджентльменский поступок — отправить человека в двухлетнее путешествие, пообещав ему сто тысяч фунтов, а затем избавиться от этого обещания с помощью инструмента, употребляемо о для того, чтобы избавляться от растительности на лице!

Довольно трудно мне было представить себе, что семейство, которое все чтили и которому все завидовали, когда я с ним простился, превратилось теперь в обездоленных и всеми оставленных бедняков. Я бросился к ногам той, кого любил по-прежнему, правда, уже не любовью ранней юности, но с пламенной страстью вполне взрослого человека. Как прекрасны были ее слезы, как невинны ее помыслы, когда она спросила, действительно ли чувства мои остались столь же неизменны, как я уверяю, действительно ли я готов прижать к сердцу своему бесприданницу и удовлетвориться единственным неисчерпаемым ее богатством — любовью ко мне? С миссис Морленд сошла вся холодная чопорность, когда я сказал ей, что явился за получением своей награды. Она призналась, что не ожидала от меня подобного великодушия, призналась в своем заблуждении: теперь я действительно достойный друг ее сына и избранник дочери. Но где же был этот сын? Он вышел ко мне столь же горделивой поступью, с челом столь же величавым, если не столь же ясным, как тогда, когда я видел его в поистине королевских залах его родительского дома и в апогее благополучия. Вскоре я занял у них свое прежнее положение, и решено было, что в конце года моя нареченная станет моей супругой. И все же, любезный и проницательный читатель, веришь ли ты, что путешествие совершенно изменило мой нрав, что все веления здравого смысла не устояли перед романтическими понятиями о чести и перед чистотой любовного чувства? Если да, то да просветит тебя господь… впрочем, не стану цитировать дальше. Что правда, то правда: я испытывал какую-то удивительную привязанность к Эллен. В чужих странах я не встретил ни одной женщины, равной ей по красоте, прелести, нежности, и теперь, возвратившись на родину, не мог не заметить, что, несмотря на все пережитое ею горе, красота ее расцвела за это время еще ярче прежнего. Конечно, теперь, когда она разорилась, я не мог думать о ней, как о жене, но ведь, хвала небесам, — брак не единственный способ наслаждаться любовью обожаемой женщины. Однако для того, чтобы воспользоваться каким-либо иным способом, надо было получить благоприятную возможность, а этого я мог бы достигнуть лишь благодаря дружеской близости и доверию со стороны всех троих, для чего опять же мне необходимо было возобновить свое матримониальное предложение. Это ведь не представляло особой опасности, ибо дело не могло разрешиться скоро. Должен был пройти почти целый год траура, прежде чем я мог пристойным образом просить о том, чтобы наступление счастливого дня было ускорено. А за это время, принимая во внимание все мои качества и к тому же опыт, который я приобрел в подобных делах, было бы просто странно, если бы я не добился своей цели.

Так как мне вовсе не хотелось, чтобы в обществе заметили мою дружескую близость с сыном покончившего самоубийством банкрота, да к тому же я стремился, насколько возможно было, избавиться от такого проницательного наблюдателя, как Фредерик Морленд, я предусмотрительно устроил ему, благодаря связям моего отца, службу в одном из правительственных учреждений, правда, не слишком доходную, но зато почетную и отнимающую много времени. Дабы не удлинять свое и без того длинное повествование, скажу, что я не пожалел усилий для того, чтобы распалить чистое девичье чувство Эллен. Но все помыслы ее были до такой степени невинны, что мне никак не удавалось замутить в ней ту страсть, которая вообще легче всего этому поддается. Время шло, текли месяцы, а я еще ничего не добился. «Крепости (люблю старинные метафоры за их определенность) надо брать штурмом», — подумал я. Стояла середина лета. Я не решался расстаться с Эллен, но, чтобы никто не обратил внимания на столь неблаговидную странность, как пребывание в городе в такое время года, я снял дом в пригородной местности, носящей ныне почетное название «Риджент-парк». По соседству обосновалось несколько довольно приятных семей, другие все еще оставались в городе. «А не устроить ли, — подумал я, — холостяцкий праздник? На лужайке у меня будут стоять палатки, на тополях — висеть фонарики, в доме — накрыты столы, гости явятся в масках, а назову я это, как принято в газетах, — fête champêtre» [51] . С большим трудом удалось мне уговорить Эллен впервые после смерти отца появиться в обществе и украсить мой праздник своим присутствием. Для самой миссис Морленд это было бы почти то же, что пойти в сидровый погребок [52] . Поэтому решили, что Эллен будет сопровождать одна общая знакомая.

Когда наступил торжественный день, я, надевая шляпу перед тем как уйти из дома миссис Морленд, сказал: «Если Фредерику захочется прийти, пожалуйста», но, зная его отвращение к подобным развлечениям, я полагал, что особо приглашать его было бы проявлением излишней вежливости. Как я и предвидел, мое малоучтивое приглашение несколько уязвило миссис Морленд. «Можете быть спокойны, мистер Мортимер, — сказала она, — Фредерик не помешает вам своим присутствием». — «Что ж, я знаю, он теперь несколько желчен», — ответил я, выходя из комнаты. Бедняжка Эллен! Посмотрев с улицы на ее окно, я уловил взгляд, полный любви и нежности!