Чтение онлайн

Слепян придумал писать свои картины пылесосом или же особого рода барабанным пистолетом, стрелявшим красками. Он попросил у меня технической помощи. Ничего из этого не вышло, так что Слепян ограничился пылесосом. Мы стали друзьями. Погибший в 1937 году отец его был начальником Смоленского губчека, а потом одним из командующих Бело­русским военным округом. Его мать была знакома с моим отцом. Глядя на нее, я видел, что она несомненно еврейка, но оказалось, и отец Слепяна был не армянин, как я внача­ле думал, а еврей. Армяноподобная фамилия Слепян была еврейской. В Минске было много Слепянов, унаследовавших свое имя от реки Слепянка. Слепяны жили в доме бывшего Наркомвнешторга. Этажом выше жил бывший полпред Ро­зенберг, которого считали погибшим во время чисток. Но он не погиб, а, как только они начались, скрылся в провинции, спрятался подальше и выжил.

Слепян раньше учился в Ленинграде, на мехмате ЛГУ, ушел оттуда с третьего курса и предался искусству, зараба­тывая уроками математики. Будучи человеком крайне пред­приимчивым, он умудрился устроить в 1956 году две или три однодневные выставки в Москве.

В первых числах ноября в МГУ состоялась читательская конференция по нашумевшей книге Дудинцева «Не хлебом единым». Туся, к тому времени поступившая на вечернее от­деление филологического факультета МГУ, сообщила мне об этом, и мы пошли вместе. Обстановка была напряженная. Пришло несколько сотен человек. Увлеченный, я также по­просил слова. Председательствующий спросил, кто я. Я со­врал и не назвал настоящего места работы. Выступление мое было косноязычным, и я говорил о том, что ситуация, пока­занная Дудинцевым, не есть единичный случай. Единственно, что могло подкупить в моем выступлении, — пафос. Это было мое первое, почти уже политическое выступление. Мне апло­дировали, а кто-то из зала похвалил меня.

Но меня обуял страх. Он преследовал меня последующие дни. В это время началось советское вторжение в Венгрию. В метро я разговорился со случайным пассажиром, молодым евреем. Он был сокрушен: «Все! Конец надеждам! Все пойдет обратно! Трагедия!» Я не соглашался, но тот с неумолимым пессимизмом отвергал мои доводы. Мы расстались, не позна­комившись.

В троллейбусе на Садовом кольце я встретил величест­венного Фалька. Он ехал в гомеопатическую поликлинику. Фальк сказал, что советские войска вторглись в Венгрию под давлением Китая.

«Факел» после венгерских событий стал пустеть, хотя ни­кто этого не приказывал. Просто все перепугались. Я же про­должал туда ходить как ни в чем не бывало. Меня к тому же избрали замсекретаря комсомольской организации ВНАИЗа, но комсомольцев там было всего человек тридцать.

В середине ноября мне позвонили из военкомата.

— Вы почему не явились по повестке? — спросил сердитый голос.

— Я ничего не получал!

— Как так, не получали?

— Так, не получал.

— Потрудитесь явиться сегодня в шесть вечера.

В военкомате я обратился в справочное, спросив, кто ме­ня вызвал. Там удивились, но после консультаций отправили в комнату, возле которой не было очереди. В комнате меня ждало двое. Один был средних лет, низкорослый, в сталин­ском френче без погон, в точности, как Тамбовцев, и такой же, как он, безликий. Другой был хлыщеватый молодой чело­век в цивильной одежде. Сердце у меня упало. Я был уверен, что мне придется расплачиваться за свое выступление в МГУ. Но я был неправ. Костя Черемухин, мой бывший сосед по Волхонке, где я был по-прежнему прописан, рассказал мне потом, что еще до всех Дудинцевых к нему приходили из КГБ и расспрашивали обо мне.

Оказывается, их интересовал «Факел». Я быстро соображал, что делать. Никаких формальных обязательств от меня не требовали. Хотя я уже был диссидент, я далеко еще не ра­зорвал с системой. Всеобщий страх перед машиной террора еще не прошел, и как раз в эти дни я испытывал страх после моего импровизированного выступления в МГУ, про которое они явно не знали. Памятуя Генин опыт времен войны, когда она увильнула от НКВД, и я решил играть в кошки-мышки, не имея, впрочем, строго определенного плана. Да откуда ему было взяться? Я к этому совершенно не был готов.

С меня взяли расписку о неразглашении. Никаких других обязательств я не давал. Молодой человек Юра Рафальский стал мне позванивать. А тем временем в «Факеле» начался кризис руководства. Володя Шляпников вдруг категорически заявил о желании уйти в отставку. Скоро я догадался, почему он это сделал. Его наверняка стала терроризировать ГБ, как она теперь взялась за меня.

На заседании актива «Факела» одна девушка совершен­но неожиданно предложила мою кандидатуру в председатели вместо Шляпникова. Вероятно, она была доверенным лицом ГБ, так что мой вызов в военкомат преследовал цель не за­вербовать меня, а поставить под контроль.

Теперь я стал замечать в «Факеле» то, на что раньше не обращал внимания. На все заседания правления аккуратно приходил франтоватый Володя Манякин. Считалось, что он рабочий, но где он работал, никто понятия не имел. Рабочим он, однако, не выглядел. В первый же факельский вечер, по­сле того, как я познакомился с Рафальским, Манякин позво­нил в присутствии нескольких человек, произнес знакомый мне добавочный номер Рафальского и стал говорить с ним за­панибрата, называя Юрочкой.

Манякин не проявил ни малейшего признака, который свидетельствовал бы о том, что он знает о моих контактах с Рафальским. Он был штатным сотрудником ГБ, как я по­том убедился, но и ему, видимо, не все доверяли. Может быть, Манякин принадлежал просто к другой мафии?

Во время заседания литсекции, проходившего совершенно хаотично, Саша, юный поэт, вдруг брякнул:

— Я прочту стихи одного поэта!

— Какого? — тотчас спросил Манякин. Я испугался за Са­шу.

— Мандельштама, — нехотя ответил Саша и прочел стихо­творение о Сталине: «Мы живем, под собою не чуя страны...»

Рафальский потребовал список литсекции. Это вовсе не было секретом, как не был тайной организацией и сам «Фа­кел». Любой человек мог узнать его, в том числе и Манякин. Вероятно, Рафальский хотел представить дело, которым он занимался, как трудное, но могло быть и другое. В то неоп­ределенное время борьбы за власть ГБ вполне могла ухва­титься за «Факел» и создать дутое дело.

Моей первой работой во ВНАИЗе было участие в разра­ботке подслушивающей аппаратуры. Использование магнит­ной записи для этой цели началось в СССР сразу после по­явления магнитофонов. Первые советские громоздкие магни­тофоны, записывавшие на стальную проволоку, монтирова­лись в стенки спальных международных вагонов после войны. Потом агенты ГБ получили на вооружение портфели с тяже­лыми аппаратами. Им приходилось носить такие портфели, чтобы записывать разговоры на улице или в ресторанах.