Чтение онлайн

В моих отношениях с А.М. стали накапливаться недо­уменные вопросы. Выяснилось, что стихи на библейские темы в его письмах были списаны у Фруга. Осведомленность А.М. в русской культуре оказалась минимальной. Как-то он при­шел ко мне на Даев и показал фотографию труппы Еврей­ского театра с Михоэлсом и Зускиным. В самом центре рядом с Михоэлсом сидел сам А.М. Я внимательно посмотрел на фото: «Вы эту фотографию никому больше не показывайте». Невооруженным взглядом было видно, что это монтаж. Не то, чтобы монтаж был грубой работой. Работал опытный человек. Но поза А.М. была настолько деревянной и так отличалась от живых поз остальных людей на снимке, что это бросалось в глаза. И уже обратив на это внимание, можно было заметить и слабые следы ретуши вокруг лица А.М. Он покраснел и, ни секунды не запираясь, сказал:

— Мелик, дорогой! Простите. Это грехи молодости.

«Причем здесь молодость? — подумал я. — Ведь он-то мне принес ее показывать как подлинную».

— Хорошо! Хорошо! — буркнул я. — Но никому больше не показывайте.

Странно, но это меня от него не оттолкнуло. Я ясно ви­дел, что дело нечисто и что такую фотографию мог ему сде­лать только профессионал. Трудно представить себе в совет­ских условиях человека, который даже ради денег согласился бы принимать участие в такой опасной работе. Значит, это не было частное лицо? Но А.М. был мне симпатичен! Я чув­ствовал, что он сложный человек, как бы разделенный пере­городками, и одна часть его могла быть не связана с другой. Мне лично он делал только доброе: он служил для меня единственным источником информации об Израиле и вообще был живым человеком. Кроме того, я чувствовал, что ко мне он относится с симпатией.

Жизнь вдруг стала резко меняться. В апреле 1963 года я, наконец, получил долгожданную площадь: две комнаты — тридцать квадратных метров в коммунальной квартире старо­го дома князей Васильчиковых на Арбатской площади, прямо по соседству с Домом Дружбы. Приятно было снова жить в самом центре Москвы. Ленинка, где я проводил столько вре­мени, была под рукой, две минуты от дома. И вообще я любил Арбат.

Месяца через два после переезда я столкнулся на улице с опальными супругами Молотовыми, которые жили на улице Грановского также в одной-двух минутах ходьбы от моего до­ма. Молотов шел под ручку с Полиной, они были углублены в беседу. Однажды, снова встретившись с ними, я услышал краем уха, что говорил Молотов жене: «Страна эта большая, но бедная...» Никогда я не узнаю, что за страну он имел в виду, уж не США ли? Молотов любил, чтобы его узнавали, и даже вызывающе и испытующе смотрел на прохожих, охотно отвечая на приветствия.

Часто его можно было видеть и в Ленинке, где он рабо­тал в зале для профессоров и иностранных студентов. Раз я столкнулся с ним лицом к лицу и посмотрел на него с от­вращением. Он кинул на меня злобный взгляд. Последний раз я видел его во время грибного дождя в 1966 году около Военторга. Народ попрятался в подворотни, а чета Моло­товых, нежно прижавшись друг к другу, шла, не замечая ни­чего, посредине переулка под зонтиком, который держал в руках сам Вячеслав Михайлович.

Именно тогда я начал слушать «Кол Исраэль» [31] на русском языке. От А. М. я получил еще учебник иврита Шломо Кодеша и начал ревностно изучать язык самостоятельно, хотя хватило меня, из-за занятости, ненадолго. Однажды А. М. явился на Арбат очень перепуганный, потребовал назад Шло­мо Кодеша и более никогда у меня не появлялся.

Впервые я отождествил себя с Израилем в конце 1963 го­да. В ЭНИМСе незаметно сложился сионистский кружок. Дальше разговоров и обсуждении радиопередач из Израиля дело не заходило, да и слово «кружок» — сильное преуве­личение. Тем не менее Илья В., Андрей Клячко, а потом и Саша Табенкин, племянник знаменитого Табенкина, стали моими сионистскими конфидентами. Каждый успех Израи­ля переживался нами как собственный успех. Но в ЭНИМСе были и другие евреи. Воля Криштул сказал по поводу при­суждения Насеру звания Героя Советского Союза: «Конечно, Насер — это Насер. Но, — радостно улыбаясь, продолжал Воля, — он же строит социализм!»

Я уже видел живых израильтян в 1957 году, но вдруг я встретил человека, который побывал в Израиле, в самом ЭНИМСе. Однажды в нашем отделе появились два болгарина. Один из них, инженер Л., гостил в Израиле у родственников и рассказывал об этой поездке с восторгом. Ему даже разре­шили посетить завод в Лоде, о котором он, как инженер, ото­звался очень высоко.

В декабре 1963 года, уже после рождения моего сына Ве­ниамина (по иронии судьбы — в Меленках), я был в Куйбы­шеве и остановился в гостинице «Жигули». Там я обратил внимание на юркого небритого еврейчика в фуфайке, сновав­шего каждое утро в буфете и со всеми знакомого. За день до моего отъезда он подошел и ко мне:

— Ну, как вам нравится наш оркестр?

— ??

— Вы разве не наш новый скрипач?

— Вы меня с кем-то спутали. А о каком оркестре, прости­те, идет речь? — спросил я, усаживаясь с фуфайкой за один столик.

— Театра оперы и балета.

— Ах, послушайте. Я видел афишу вашего театра. У вас главный режиссер Геловани. Тот самый Геловани, который в кино играл Сталина?

— Нет, это я, а тот Геловани — мой отец, — сказал мнимый еврей.

— А правда, что ваш отец очень любил Сталина? — спросил я Геловани-сына совершенно доброжелательно.

— Да, — с гордостью ответил он, — это правда. Старик так любил Сталина, что умер в его день рождения в 56 году.

Заинтригованный, я продолжал выпытывать:

— А у Сталина был личный круг знакомств? Я не имею в виду членов Политбюро.

— Конечно! — ответил Геловани и позвал меня к себе в номер.

Он жил там почти год в ожидании квартиры. Кажется, он был холост. Мы просидели несколько часов, и он без устали рассказывал о Сталине.

«У Сталина был узкий круг грузинских друзей: мой отец, Миша Чиаурели. Он очень любил Сережу Кавтарадзе. Отец мой познакомился со Сталиным впервые в 35 году на про­смотре фильма «Великое зарево», где он снялся в роли Ста­лина. Когда просмотр окончился, Сталин обернулся к отцу: «Я не знал, что я такой обаятельный». С тех пор он часто приглашал отца. Последний раз он пригласил своих друзей в 46 году. Он только что перенес инфаркт. Берия ездил в Гер­манию и собрал там материалы о Яше. Сталин был очень рас­строен».

Геловани-сын обмакнул по-грузински хлеб в вино и пред­ложил тост... Я спешил на завод и должен был уйти. Я до сих пор корю себя, что так больше и не зашел к нему.

В 1965 году я сделал новую попытку уйти в аспиранту­ру. Я выбрал престижный Институт автоматики и телемеха­ники (ИАТ) Академии наук. Попасть туда со станкиновским дипломом было крайне трудно. Я обратился к Авениру Арка­дьевичу Воронову, заместителю директора ИАТ, который од­но время занимался программным управлением. Он поддер­жал меня, и я подал документы. Вскоре меня вызвали к дру­гому заместителю директора — Челюсткину, который стал выяснять мои математические знания. Надо мной все еще висело проклятие СТАНКИНа, где, как я говорил, матема­тическая подготовка была смехотворной. Я честно признал­ся, что это мое слабое место, но я берусь в кратчайший срок ликвидировать пробелы. Уходя, я был уверен, что все прова­лилось.

В конце сентября, вопреки ожиданиям, я получил пись­мо из ИАТа о принятии в аспирантуру. Я был вне себя от ра­дости, ибо понимал, что начинается новая жизнь. Я показал письмо Зусману, что было для него полным сюрпризом. «Вы делаете ужасную ошибку. Вы бросаете работу, которая мог­ла бы принести вам очень многое. Я всегда догадывался, что вы идеалист, но не полагал, что до такой степени», — сказал он.

Мои организационные связи с ИАТом оказались слабыми. Мне не нужно было туда являться, и я лишь изредка ходил консультироваться с Вороновым. В ИАТе были толковые ре­бята, в основном евреи. Разница между ними и энимсовцами была огромная. Знание языка и даже двух и трех было всеобщим. Директором ИАТа, который впоследствии был пе­реименован в Институт проблем управления (ИЛУ), был ака­демик Вадим Александрович Трапезников. В ИАТ-ИПУ цари­ла всеобщая фронда. В стенгазете было перепечатано стихо­творение Мандельштама о Сталине. Если бы кто-либо зашел почти в любую комнату ИАТ и стал бы вдруг повторять офи­циальные лозунги и вообще защищать официальную полити­ку, то был бы немедленно заподозрен в стукачестве и покончил бы публичным самоубийством. Симпатии к Израилю бы­ли всеобщие (среди евреев, разумеется).

Было одно очень важное практическое последствие моего перехода в ИАТ. В Москве существовала т. н. ФБОН (Фунда­ментальная библиотека общественных наук), доступ в кото­рую разрешался только сотрудникам Академии. Там доступ к западной литературе был значительно облегчен. Теперь я при­обрел право работать и в этой библиотеке.

В 1966 году я стал предпринимать всевозможные усилия, чтобы восстановить, насколько возможно, память об отце. Я отправил письмо Феше Павиной в Павлодар, у которой отец жил последнее время и был с ней дружен, с просьбой узнать, сохранилась ли могила отца. Я не знал, жива ли Феша, и по­слал письмо наобум. Феша была жива, но ответ был написан рукой ее дочери, Лиды. В письме говорилось, что мама пом­нит только, что на могиле был поставлен деревянный памят­ник со звездочкой, и лишь приблизительно помнит, где нахо­дится могила.