Чтение онлайн

Чаще всего она к концу сбора информации знала этих людей гораздо лучше, чем их мог знать даже самый близкий человек. Почти все свои сбережения она тратила на эти расследования. Проявляя в них ловкость, отвагу и сообразительность, наличие которых в себе ранее не подозревала.

При этом она не гнушалась никакими методами, переходя границы морального и уголовного права, вторгаясь в частную жизнь, дома, архивы в поисках документов и предметов, являющихся доказательством жизни своих «друзей».

Ей приносило удовлетворение, что никто лучше, чем она, не знал человека, только что похороненного конторой Питера. Пожалуй, этим она пыталась перебить свой страх перед смертью, отнявшей у нее брата, мать и возможность стать «хорошей девочкой».

Не умея сблизиться с живыми людьми, она находила себе настоящих друзей среди клиентов Питера. Возможно, это была подготовка, подсознательный тренинг перед сбором доказательств по самому главному ее делу – своему.

От счастливого детства – а по ее ощущениям до восьми лет она была счастлива, не осталось никаких доказательств. Она совершенно не знала мать и брата, а для нее это было равносильно их потере.

Возможно, внутренне она готовилась к тому, что следующим станет ее личное дело. Но пока она на него не решалась, несмотря на то что квалификация ее как частного сыщика выросла, подкрепленная опытом и врожденными способностями.

Трезво мыслила она всегда. В Бога не особенно верила, впрочем, никогда всерьез о религии не задумывалась. Сущностей сверх необходимого не выдумывала, да и не была на это способна. Даже как художник Куки не проявляла фантазию, а скрупулезно следовала действительности.

Она была флористом. Ее рисунки цветов были настолько точны и хороши, что одно время она выполняла их для энциклопедии. Но контракт закончился, и рисование она бросила.

В общем и целом сейчас она вполне довольна собой и своей жизнью. Ах да, она замечательно готовит. Готовит просто удивительно. Но редко балует себя и отца своими блюдами и пирогами. Считая себя полной, она бы предпочла похудеть и не искушает себя кулинарными изысками. Особенно расстраивается, когда отец готовит свою ядерную яичницу с беконом.

Любит шоколад. Предпочитает черный, швейцарский. Не отдает себе отчета, но в этом выражается ее тоска по детству, когда отец, возвращаясь из рейса, привозил ей шоколадки. Мать шоколад отбирала и выдавала по воскресным утрам маленькими порциями, считая, что даже это вредит здоровью маленьких детей.

Теперь, будучи уже взрослой, Куки сама старается себя ограничивать и позволяет себе плитку шоколада только раз в неделю. Съесть шоколад в постели воскресным утром для нее самое большое удовольствие. И она крайне редко находит в себе силы от него отказаться.

Отвергает всякую попытку увиливания от ответственности, принятия решения. И еще – не может себе представить, что кто-то, подобный Питеру, будет заниматься ее трупом… Нет. Только не это. Предпочла бы умереть на необитаемом острове, и пусть бы ее нашли спустя много-много лет в виде чистеньких и белых косточек.

Даже и не знаю, что написать о себе. Писем я в принципе никогда не писала, просто некому было. Тем более о себе. Я ведь так неинтересна, скучна и совсем обычна.

А что во Франции? Это было всего полгода, и мы с отцом несколько раз перезванивались, чего было достаточно. В Италии я рисовала цветы. О Голландии тоже мало что помню. Я вообще не ходила по музеям и городским улицам. В основном останавливалась в деревнях, писала с натуры, в оранжереях.

Цветы – это самое интересное, что есть в мире. После покойников. У них, кстати, много общего. Молчание, например. Неспособность себя защитить или оправдать. Вот этим я и занимаюсь. Кроме меня ведь некому? Даже и не помню, чем была заполнена моя жизнь до этих расследований. Я была почти на краю, но теперь мне уже лучше.

Вы здесь написали обо мне в том ключе, что я не любила мать. Это неправда. Я ее мало знала, побаивалась и восхищалась. Восхищалась ее умением организовывать всех вокруг себя в полезных и нужных людей. Со мной в этом плане ей не повезло, вот кто был сама бесполезность, так это я. Приходилось все время меня поправлять, исправлять, одергивать, я ведь в детстве была очень неаккуратна. Пожалуй, и сейчас не самым лучшим образом выгляжу.

Одеваться я никогда не умела. Предпочитаю вещи просторные и удобные. На мою фигуру смешно натягивать узкие и современные платья или костюмы, никогда и не пыталась.

Даже тогда, во Франции… Вы не подумайте, пожалуйста, что Поль меня обманул или поступил как-то нечестно. Хотя тогда я испытала сильную боль. Но ведь я сама виновата – придумала, можно сказать, навязалась.

Я сама не ожидала от себя такой прыти. Поль, честно сказать, тоже. Может, от неожиданности, он сначала и поддался, но затем, как честный человек, ушел, увидев, что я слишком серьезно воспринимаю наши отношения.

Потом, ему ведь надо было учиться, он подавал большие надежды, да вообще был очень-очень-очень талантливым художником. Собственно, на этюдах мы с ним и познакомились. Я с малышом рисовала в парке, и Поль поставил свой мольберт рядом с нами. То есть не с нами, разумеется. С этого места открывался удобный вид на Нотр-Дам, а мы с малышом рисовали клумбу у стен.

Потом он проводил нас и, наверное, из вежливости пригласил меня в кафе. Иногда мы ужинали вместе, потом прогуливались по Монмартру или до площади Этуаль. Я сама предпочитаю узкие улочки с маленькими кафе, там народу меньше.

А я стеснялась идти рядом с таким привлекательным, интересным мальчиком. Какая я была тогда глупая. Поль немного напоминал Томми, своей бесшабашностью, русой челкой надо лбом… Конечно же, ему скоро стало скучно со мной.

Он сам удивился, когда я приперлась к нему в мансарду (он снимал ее и как-то раз пригласил меня туда, чтобы показать некоторые его работы) посреди ночи. Но вот уже двенадцать дней он мне не звонил, сама я не решалась, честно говоря, думала, что он забыл, как я выгляжу. Зато прийти решилась, курица! Я, видимо, была очень расстроена, почти не в себе. Неудивительно, что такой добрый человек, как Поль, пожалел меня.

На следующее утро подумала, что вот она, началась моя жизнь! Я не представляла, что это будет за жизнь, не догадывалась, как мы смогли бы быть вместе, но надеялась, что узнаю. Он попытался мне тогда же все объяснить, но разве я могла тогда думать? Я, впрочем, и сейчас не очень умна. В школе, кстати, училась так себе.

В общем, было еще несколько случаев, когда я проявила свою глупость и упрямство, успешно ставя и себя, и Поля в довольно неприятное положение. К счастью для всех, начались каникулы, и он уехал к родителям. А я этим же летом уволилась из семьи Балантрезов и вернулась домой.