Чтение онлайн

Геолог прибавил шагу. Теперь он осознал, что его беспокоило: практиканты, с присущей молодости самоуверенностью, не признали своего поражения и, повидимому, предприняли еще одну попытку преодолеть непокорный разрез. А это плохо: и силы затрачиваются впустую, и буровая не подготовлена к переезду, и, чего доброго, придется убеждать, а то и снимать их с точки своей властью.

Обуреваемый такими мыслями, геолог вышел на поляну. Так и есть! Буровая работает как ни в чем не бывало. Выходит, начали скважину заново. На брезенте прямо в костюмах спали девушка и тот, что с ней пришел на смену. Макаров, кажется. Значит, работали всю ночь. У станка стоял Смолкин. Субботин сидел на корточках спиной к нему у ящиков с керном.

Самсонов почувствовал, как поднимается в нем мутная волна ярости, заставляя непроизвольно сжимать кулаки и грозя затопить рассудок…

— Сколько прошли? — глухим от волнения голосом спросил геолог.

— Прошли, Аркадий Михайлович! Прошли не дослышав из-за шума на буровой вопроса и чему-то радуясь, ответил Сима.

— Я спрашиваю, сколько? — повысил голос Самсонов, боясь, что не хватит выдержки даже выслушать ответ.

— А… Извините, не понял сразу. Шестьдесят восемь метров!

Разум бунтовал и отказывался верить, но Аркадий Михайлович в одно мгновение переоценил всю увиденную им картину: и эти двое, спящие сном праведников на брезенте, и довольная улыбка Смолкина, и сосредоточенный интерес его коллеги Субботина — все подтверждало, что чудо произошло! Ноги почему-то ослабли, и на лице появились крупные капли пота.

Он сел на траву возле буровой и похлопал себя по карманам.

— Закурить есть? — и тут же спохватился. — Да, вы ведь не курите…

Тщательно обшарив карманы, вспомнил, что вчера здесь же выбросил пачку и тут же увидел ее, смятую, рядом с собой. Подобрал и на всякий случай разорвал ее. И снова произошло чудо: в углу увидел сигарету, которую не заметил вчера. Она была целая, лишь слегка примятая. Он закурил, поднялся, преодолевая невесть откуда навалившуюся усталость, и подошел к Субботину. Восемь или девять полуметровых цилиндров были заполнены тонкой алевролитовой мукой с редкими, чуть ли не миллиметровыми, прослойками глин…

— Как это вы умудрились? — спросил он, хмелея от буйного ликования, которое сменило недавнюю опустошенность.

— Пойдемте, покажу, — улыбнулся Михаил.

Геолог нетерпеливо рванулся к буровой, разряжая готовую выплеснуться наружу радость, быстрым порывистым шагом.

— Ну?

— Идите сюда, — подозвал его Субботин к ящику, где лежала опытная партия стаканов, доставленных утром на вертолете. — Вот, смотрите. Этот шток, когда стакан заполнен, подается вверх и…

Субботин поднял прутик и надавил им на тарелку штока. Диафрагма вышла из пазов коронки и закрыла отверстие.

— Что же вы сразу их не прихватили с собой? — чуть не закричал геолог, потеряв над собой контроль.

— Их не было, Аркадий Михайлович. Вернее, их вообще не существовало до вчерашнего вечера. Вот пришлось помудрить. За ночь нам изготовили в мастерской.

Самсонов снова захлопал по карманам, но дважды чудеса не повторяются, и, обуреваемый желанием закурить, он подумал, что надо бы сбегать в лагерь, и тут же вспомнил, что ребята, наверное, не ужинали…

— Так, — краснея, протянул он. — Сейчас я схожу в лагерь, распоряжусь, чтобы вам привезли завтрак, а потом вы мне покажете, как это работает.

— Да мы НЗ распотрошили. Ночью Саша с Майей бурили обычным стаканом, а этот только утром доставили. Вот, как раз по алевритам прошли. Еще сами как следует не применились.

— Ладно, Субботин. Теперь уж как-нибудь добьем. А в лагерь я все-таки сбегаю. Горяченького поесть не вредно!

— Эх, ребята! Какие же вы, ребята! — Самсонов лежал на траве, блаженно щурился от яркого солнца, наслаждался удачей, пока виновники торжества со здоровым молодым аппетитом уписывали из общей кастрюли тушеную картошку с мясом. — Сколько лишних хлопот и забот вы с меня сняли!

Смолкин глянул на буровую, торопливо облизнул ложку и поднялся.

— Да останови ты ее, — благодушно махнул рукой Самсонов. — Больше времени потеряли. Поешь как следует!

Но Сима убежал и, когда последняя штанга вышла из скважины, снял стакан, критически осмотрел неполностью закрытую диафрагму, срезавшую плотный прослой глины, поставил запасной стакан и перевел рычаг на спуск снаряда. Штанга пошла вниз, а он, постукивая ладошкой по стакану, переместил поднятую породу в пустой цилиндр, заложил подготовленную этикетку с интервалом проходки и только после этого вернулся.

— Аркадий Михайлович, а почему вы вчера сказали, что геология — это наука с точностью плюс-минус два крокодила? — спросила Майя.

— Видите ли… — Самсонов запнулся, забыв, как зовут эту милую девушку, которая всю ночь простояла на вахте наравне с мужчинами, но выглядела свежей и привлекательной, и у него вдруг шевельнулась зависть к этому новому поколению, красивому не только физическим совершенством развитых тел, но и какой-то особой уверенностью во всем, что они делают, ненасытной любознательностью, неуемной готовностью выложиться в критической ситуации и при этом не потерять самообладания.

— Видите ли, — повторил он для разгона, чтобы преодолеть затянувшуюся паузу.

— Майя, — подсказала девушка, улыбаясь его затруднениям.

— Да, Майя… — засмеялся он, испытывая благодарность, смешанную с восхищением ее интуицией и той непринужденностью, с которой она повернула ход его мыслей к интересующему ее вопросу. — У нас преподавал историческую геологию профессор Гапонов. Это его любимая поговорка. В ней, к сожалению, заключена довольно грубая истина. Вы, как биолог, должны были…

— Мы изучали палеонтологию, — девушка понимающе улыбнулась.

— Вы читаете мои мысли, — пошутил геолог, одновременно испытывая легкую неловкость оттого, что такое понимание смахивало на телепатию, хотя было всего лишь особенностью сосредоточенного внимания. — Значит, мне проще объяснять. Несмотря на обилие методов определения возраста пород, геология до сих пор основывается на палеонтологических остатках. Если взять, к примеру, пермский период, то и сейчас некоторые его отделы характеризуются остатками древних ящеров, найденных и определенных еще до революции профессором Амалицким. Можно утрированно, в шутку, парейазавра назвать крокодилом, а раз тот же парейазавр является руководящей окаменелостью для верхней перми, то точность определения возраста этих отложений — плюс-минус два крокодила! Нашли в них парейазавра или еще какого-нибудь ящера — значит, уверенно определили относительный возраст, не нашли — значит, такой уверенности нет. Сейчас, когда в геологии накоплен огромный фактический материал, для его сопоставления нужен более точный, а главное, универсальный метод определения возраста пород, только тогда геологию можно будет отнести к точным наукам. Таким методом, как мне кажется, должна стать палеомагнитология, уже сейчас дающая любопытные результаты.

— Вы имеете в виду инверсии? — тут же ухватился Саша за знакомую ему тему.

— Нет, смена магнитных полюсов Земли — слишком крупное событие в палеомагнитологии. Геофизиков интересуют сейчас небольшие по времени ритмы изменений магнитного поля. Именно они и могут послужить хронологической шкалой, по которой можно будет определить возраст любых пород.

— Пожалуй, сопоставлять такие ритмы будет трудновато, — заметил Субботин.

— Почему? — удивился Саша. — Любые изменения магнитного поля Земли происходят в глобальных масштабах, в том числе и мелкие ритмы, значит, их можно найти в любой интересующей тебя точке. С другой стороны, они вполне индивидуальны. Ты много видел похожих людей? Руки, ноги есть у всех, но на этом и кончается сходство. Так и с ритмами, не говоря уже об инверсиях! Только инверсии, или смена южного магнитного полюса на северный, увязываются с периодами исключительно мощной активности Солнца, вызываемой галактическими причинами, тогда как эти ритмы являются следствием обычной активности. А как известно, периоды солнечной активности, как в тысячелетних циклах, так и в обычных, никогда в точности не совпадают ни по длительности, ни по масштабам. Отсюда и четкая индивидуальность и ритмов, и инверсий!