Чтение онлайн

— Уматывай спать, — сказал он Джекки, осторожно поставив бутылку на телевизор. — Завтра тебе в школу.

Было непонятно, почему Отец вдруг обеспокоился учёбой своего сына, но Джекки хотел досмотреть кино до конца.

Он потянулся, чтобы снова включить телевизор.

Гаркнув и молниеносно взбесившись, Отец за подол рубашки сдёрнул Джекки с дивана, крутанул его вокруг, сильно ударив бедром о ребро деревянного корпуса телевизора. Бутылка покатилась по коврику.

Джекки захныкал, но, в остальном, был слишком потрясён, чтобы как-то отреагировать. Когда ярость Отца пригасла, эти двое уставились друг на друга — мальчик, еле стоящий на цыпочках, схваченный хрипящим мужчиной.

Отцовское дыхание воняло отбросами.

Каким-то образом Джекки удалось прошептать несколько слов. Они вылетели сами собой, даже прежде, чем он понял, что сказал. — Эй, иди нахрен, старик.

Отец захлебнулся, прорычал: — Гохх! — звук, который Джекки до этого слышал лишь несколько раз в жизни и тогда он по-настоящему перепугался. Отец выволок его прочь, на кухню, нарочно ударив головой о дверной косяк. Джекки безуспешно отбивался от него кулаками.

Один взмах руки очистил кухонную плиту. Чайник загремел по полу. Отец выкрутил переключатели на полную мощность и, ожидая, пока одна из спиралей не накалится докрасна, сжал правую руку Джекки так сильно, будто собрался сломать мальчику запястье.

— Папочка, нет… пожалуйста.

И Отец прижал руку Джекки к раскалённой конфорке, так крепко, как только мог. Джекки кричал и пинался, но Отец засунул ему в рот полотенце и зажал. Немного погодя мальчик обмяк в отцовских руках. Не раздавалось никаких звуков, кроме слабого шипения от горелки и хриплого дыхания Отца.

Тогда Джекки желал лишь умереть и избавиться от боли.

Но наконец Отец выпустил руку, потом вытащил изо рта полотенце и вернул его, наполненное кубиками льда.

— Теперь уматывай спать. В следующий раз это будет твоё лицо.

Большую часть ночи Джекки провалялся на кровати, тихо рыдая, сжимая обожжённой рукой кубики льда в полотенце, боясь пошевелиться, слишком запуганный, чтобы уснуть, опасаясь, что из тьмы появится Отец и убьёт его кухонным ножом. Джекки долго прислушивался, не поднимается ли он по ступеням. Но Отец не приходил.

Потом Джекки, наверное, ненадолго заснул, потому что пробудившись, обнаружил, что вокруг серые сумерки.

Птицы пели за его окном, птицы на январской заре, громче и чище, чем он когда-нибудь слышал прежде.

В тот момент Джекки забыл свой страх и боль. Он поднялся, чтобы выглянуть из окна.

За ним высился лес, там, где должна была пролегать городская улица и уровень земли был ниже подоконника лишь на фут, а не на три этажа.

Он просто застыл на месте, разинув рот, прижав к груди кубики льда и полотенце. Первой его мыслью было не дурацкое «Наверное, я сплю», но «Выходит, я умер, а это Небеса. Тогда где ангелы?»

Громадные деревья, крупнее секвой, высились, словно горы, слившиеся в зелёный полог, шириной во всё небо. Даже через окно лесной воздух необычайно благоухал ароматами шиповника, жимолости и весеннего дождя. И птицы напевали ему то, что почти складывалось в слова.

Джекки не задавал никаких вопросов, не больше, чем стал бы внезапно прозревший слепой. Это просто было тут и это было божественно прекрасно, настолько, что он не мог ни описать, ни определить, ни даже понять.

Этот лес был хорошим местом.

Джекки открыл окно и выбрался наружу, в синих джинсах, фланелевой рубашке и шлёпанцах, всё ещё сжимая лед.

Лес тянулся бесконечно. Возможно, Джекки уже несколько часов брёл среди бесконечных колонн лесного собора, поворачивая там, где какой-то внутренний голос указывал ему повернуть.

— Есть тут кто-нибудь? — позвал он однажды, но его выкрик превратился в шёпот и показалось богохульством повышать тут голос. Больше он не произнёс ни слова.

Кто-то здесь был. Джекки ощущал присутствие поблизости, уголками глаз замечал мелькающие намёки на движение, слышал красноречивый шелест листьев. Но это не перерастало ни во что большее. Сердцу этого чуда ещё только предстояло появиться.

Затем из-за деревьев внезапным слепящим восходом выплеснулся свет; и птичье пение усилилось настолько, что казалось громом; и, каким-то образом, он услыхал далёкий поток, журчащий по камням и тут же ощутил его прохладное касание.

И Джекки очутился лежащим ничком на своей кровати, поверх холодного сырого полотенца, на рассвете.

Его рука полностью исцелилась, не осталось и шрама.

В открытое окно задувал холодный воздух. Под окном по влажному асфальту шелестели шины. Внизу, перед телевизором, храпел Отец.

Зверь поднялся на две ноги и пошёл, как человек. Теперь лес поредел, сквозь убывающие деревья виднелись ряды кирпичных многоэтажек. Автобус проплывал сквозь слоновую траву [42] , как корабль по морю.

Это был прохладный день в начале лета. Люди кишели огромными орущими толпами, уличные музыканты завывали и бренчали, дети вопили, над торговцами, словно хвосты самодовольных страусов, колыхались гроздья воздушных шариков.

Джекки вспомнил, как соответственно себя вести. Это пришло к нему, будто во сне. Он полез в карман, вынул деньги и купил хот-дог.

Потом бездомная старуха в грязной зимней куртке обернулась и закричала на него, её лицо стало птичьим — белый клюв и взрыв сверкающих голубых перьев. — Я знаю тебя, — казалось, говорила она. Ты — Зверь.

Он выронил свой хот-дог и побежал, потом оглянулся и увидел, как она, на четвереньках, бранилась на него. Видимо, никто больше этого не замечал.

Теперь они не были людьми-призраками — или, может, он сам стал призраком — не облачка дыма, но плотные тела, когда он на кого-нибудь натыкался. Запахи, виды, звуки голосов — всё это было необычным и пугающим для Зверя, но знакомым Джекки, поэтому Джекки пробуждался, а Зверь медленно погружался в смутный сон.

Он оказался на Вашингтон-Сквер, на каких-то народных гуляниях.

Внимание Джекки привлекла афиша над кинотеатром рядом с площадью, рекламирующая премьеру «Вампирш-лесбиянок из Содома». Он не понимал, что это значило. Озадаченный, как ребёнок, он уставился на неё, медленно отступая.

Джекки врезался в стол и неуклюже обернулся под напором толпы. Что-то упало на землю. Он наклонился, чтобы поднять. Это оказалось ожерельем из деревянных бусинок.

— Подлинные бусы братской любви [43] , — сказала сидящая за столом женщина. — Винтаж.