Перекури, Сизиф!
Шрифт:
Итак, я владею двухкомнатной квартирой, которая с некоторых пор, слава Богу и реформам, имеет конкретную рыночную стоимость.
Еще владею я кирпичным гаражом в длинном ряду таких же гаражей и автомобилем, вполне годным для довольно длительной эксплуатации, но если его не эксплуатировать, то можно, как и квартиру, продать за существенную для нашей местности сумму.
Наконец, имеются еще кой-какие сбережения, на которые можно меня не только прилично похоронить, но и еще изрядно останется…
Словом, у меня есть что оставить наследникам. И они тем самым вправе рассчитывать на наследство, хотя применительно к нашей местности данное словцо все еще звучит несколько странно.
И уже давно существует мною собственноручно и в твердой памяти написанное завещание — не только заверенное должностным лицом, но и устно, если так можно выразиться, утвержденное наследниками. И, собственно, текст завещания мне Верка продиктовала под одобрительнее молчание Надьки. И Боже упаси, чтобы я был чем-то недоволен, наоборот, я сам настоял на том. А то они бы обе так и не решились до самого конца.
И, разумеется, нет в моем завещании ни слова про внучку, потому что на момент составления ее как бы не было. Но теперь-то она есть. А покоя, соответственно, нет…
Будь я более тверд духом и менее отягощен комплексами, как теперь принято называть совесть, мне было бы существенно легче. Хотя совсем легко в подобных ситуациях бывает, наверное, только бомжам и безродным миллиардерам.
Но я — отягощен и нетверд. Как-то моя жена покойная пеняла, мол, внуков порчу, мол, надо почаще говорить слово «нет». Наставляла меня жена самым банальным образом и в самых банальных выражениях. И я заорал в сердцах: «Черт подери, я так устроен! Покопайся в памяти — я когда-нибудь, кому-нибудь, кроме себя, говорил „нет“?!» И мы с ней вместе в тот момент с немалым изумлением обнаружили, что да, действительно, ни в одном существенном случае я не находил в себе силы категорически отказывать близким людям…
Или взять да принять решение? Втихомолку! Вариантов-то, собственно, всего два — переделать бумагу или оставить все, как есть.
Будь мы не в российском захолустье, а там, в иной цивилизации, я бы не мешкая «скинул на пейджер моему адвокату» или банально позвонил бы, и он бы мгновенно примчался, и мы бы все моментально обтяпали, обделали бы все…
А лучше бы помереть немедленно — так терзает эта зазубренная мысль!..
Нет, нельзя помереть. Надо сделать. Надо сделать для внучки то немногое. Невозможно не сделать. Не подыхать же последней скотиной…
И ведь она, Ленка, ну, хоть бы полслова! Ну, сказала бы, например: «Да плюнь, деда, не мучай себя, я ведь не из-за барахла твоего к тебе пришла, я просто люблю тебя, и все! И не надо мне ничего. Потому что не наследство приносит счастье, может быть, гораздо чаще случается наоборот…»
Ага, раскатал губу, так она и скажет. Жди…
Но, может, она и впрямь — ни сном, ни духом? Вообще — никаких таких мыслей? Нет. Не на облаке живем. И не настолько уж она глупенькая. Настолько глупеньких в природе но бывает.
Наверняка мысли о наследстве девчонку посещают. В идеальном случае она пытается их прогнать, но так они и разбежались в ужасе. А может, и не пытается — с чего бы, собственно? Все ж родня. А то, что дедушка долгие годы был сволочью, дает дополнительные моральные преимущества…
Однако ни за что и никому не поверил бы, что исключительно ради корысти пришла в мой дом моя несчастная внученька, — просто пришла, потому что позвали, потому что, как и я, не умеет говорить нет. Потому что дедушки у ней никогда не было и захотелось узнать, что это такое. А потом само собой стало думаться. Как, скажем, о случайной находке, которую не искала, однако, если кто-то обронил, глупо же пройти мимо и не подобрать. Невелик прибыток, но в хозяйстве, где отродясь не было излишков, сгодится…
Ну до чего все-таки похожа она на мою незабвенную бабу Марфу, которая, возможно, ждет меня сейчас где-то там, у входа. Небось, больно будет ей увидеть меня таким потрепанным. Или там все молодые? А как мы тогда признаем друг дружку?..
Но если бы случилось чудо и так оно все вышло, то бабушка бы непременно спросила: «Что ж ты внучку-то свою обидел, мальчик мой золотой, солнышко мое, разве я тебя когда-нибудь обижала?..»
Эк меня занесло…
А Лена витает по дому, словно тень бестелесная. Далеко не каждая женщина умеет быть такой незаметной. Посудой в кухне никогда не брякнет, даже, кажется, сковородка у нее не так громко шкворчит…
Эх, дурачье-мужичье, не видят того, что невидимо, но может враз стать очевидным, стоит захотеть. Сделай несчастную счастливой, слегка приодень, прибавь самую малость макияжа, и произойдет сущее чудо перевоплощения, и красота содержания обретет единство с красотой формы.
Впрочем, и бабье — дурачье. Все встречают всех по одежке. И если одежка так себе — большинство встреч на этом и кончается. Но насколько гармоничней бы стал мир, если бы все люди разом напрягли зрение…
— Деда, можно я посижу около тебя?
Только она говорит «деда». Внуки сразу, едва научились первым словам, сурово и по-взрослому — «дед». А Ленка как маленькая, ей-богу…
— Конечно, о чем ты спрашиваешь, милая, это я должен тебя просить…
— Да брось. Ничего ты мне не должен. Ничегошеньки.
И она, заботливая моя, словно невесомая пушинка, слегка потеснив Графа, садится на край дивана и берет мою бессильную руку в свои уютные ладошки. И долго-долго сидит, но произнося ни единого слова…
Так стало, разумеется, не сразу. Так вообще могло никогда но стать, если бы не древнее фото. И это наше молчание, превратившееся постепенно в нечто навроде молчаливого и бесконечного диалога, сейчас, пожалуй, дороже всего.
Вот ведь человек какой получился — никто никогда не обходился со мной так. И я — ни с кем. Ну, разве что в самом раннем детстве, так и то не подолгу. А эта может часами сидеть около, излучая непостижимое тепло, от которого занимается уже почти остывшая душа.
Однако все когда-нибудь кончается. И я, будто отогретый в микроволновке, как ни креплюсь, но незаметно засыпаю. Словно ребенок малый. А потом вздрогну, стряхну дрему — Лены уже и след простыл. Все по дому сделала, меня накормила, насколько это удалось, укол поставила и ушла в свой неведомей мне мир. Утром снова придет, но, пока не придет, буду маяться томительным ожиданием, привычно заполняя маету произвольно текущими сквозь меня полубредовыми мыслями, которые будут периодически прерываться свирепым: «Как быть? Ну, как мне быть?!»
Может, Верке с Надькой намекнуть — предельно деликатно и крайне осторожно, — дескать, а что, доченьки, если б я, к примеру, чисто теоретически… Так вы бы, небось, по миру не пошли… Как и не разбогатеете, когда я, как говорится, кану в бездну… Эх, кабы стопроцентную уверенность в бабьем благородстве и великодушии! Но откуда ж взять — стопроцентную. И даже пятидесятипроцентную. И даже…
Ну, как разорутся, раскричатся, разнервничаются? Или, наоборот, губки оскорбленно подожмут и — холодно так, надменно эдак — хозяин, мол, барин, понятно, мол, все — грех молодости преследует до самого конца, бабой бы тебе родиться, дед, или интеллигентишкой слюнявым, коль твердости духа не дал бог, коль мужество твое навроде половика тряпичного…