Чтение онлайн

–  Как тебе этот цвет?
– спросила она.
– При том, что у нас будет светло-коричневый ковер и зеленые в пронзительно-розовую полоску шторы.

–  Скажи, что ты шутишь.

–  Что ты, это же просто мечта и восторг!

–  Гм-м, - произнес я, но она уже смеялась.

Когда Джилли переехала ко мне, в квартире были белые стены, полированная мебель и синие шторы. Джилли оставила только мебель, но Шератон и Чиппендейл, вероятно, чувствовали себя неловко в новом окружении.

–  Устал? Хочешь кофе?

–  И сандвич, если есть хлеб. Она задумалась.

–  Есть хрустящие хлебцы.

Джилли вечно сидела на диете, и особенность ее диеты состояла в том, что она не покупала продукты. Это приводило к частым трапезам вне дома, и, соответственно, все ее старания терпели поражения.

Джилли внимательно выслушивала мои мудрые рассуждения о протеине, содержащемся в яйцах и сыре, после чего принималась за старое. Вскоре я понял, что на самом деле она терпит лишения не из желания сохранить красивую неподражаемую фигуру, а просто хочет подольше не вылезать из привычной одежды - сорок дюймов в бедрах. Только когда одежда становилась тесной, Джилли действительно сбрасывала сколько нужно. То есть ей это удавалось, если она ставила такую цель. Но стремление похудеть не было для нее навязчивой идеей.

–  Как твой отец?
– спросила она, когда я управился с сандвичем из ржаного хрустящего хлебца с помидором.

–  Боль еще сильная.

–  Мне казалось, что ее можно снять.

–  Там это и делают, почти постоянно. И сиделка сказала мне сегодня, что через день-другой это пройдет. Насчет ноги можно не беспокоится. Рана начала затягиваться, чистая, скоро ему станет легче.

–  Он, конечно, не молод.

–  Шестьдесят семь, - согласился я.

–  Кости долго не срастаются в таком возрасте.

–  Гм-м-м.

–  Полагаю, ты нашел кого-то охранять крепость.

–  Нет, - ответил я, - останусь сам.

–  Ну и мальчик! И как я раньше не догадалась.

Я вопросительно посмотрел на нее с плотно набитым ртом.

–  Все, что пахнет испытанием способностей, - твоя стихия.

–  Только не в этот раз, - возразил я с чувством.

–  Это не понравится в конюшне, нанесет удар твоему отцу, а тебя ждет бурный успех, - предсказала Джилли.

–  По двум первым - точно, а с третьим - мимо. Она покачала головой, чуть улыбаясь:

–  Нет ничего невозможного для способных молодых людей.

Она знала, что мне не нравится журналистский стиль, а я знал, что она любит им пользоваться. «Мой любовник - очень способный молодой человек», - заявила она как-то в чопорной компании, дождавшись паузы в беседе, и мужчины столпились вокруг нее.

Джилли налила мне бокал великолепного «Шато Лафита» 1961 года, которое она кощунственно пила с чем попало, от икры до тушеных бобов. Когда она въехала, мне показалось, что ее вещи состоят почти исключительно из шуб и ящиков вина. Все это она унаследовала внезапно от матери и отца, они вместе погибли в Марокко во время землетрясения. Она продала шубы, потому что считала, что они ее полнят, и принялась постепенно опустошать запасы дорогого вина, при виде которого впадают в экстаз все виноторговцы.

–  Такое вино - капиталовложение, – сказал мне один в смертной муке.

–  Но кто-то должен пить его, - вполне резонно возразила Джилли, вытаскивая пробку из второй бутылки «Шеваль Бланк» 1961 года.

Благодаря своей бабушке Джилли была достаточно богатой, чтобы находить более приятным пить превосходное вино, чем с выгодой продавать его. Она удивлялась, как это я соглашаюсь с ней. Пока я не объяснил, что эта квартира обставлена ценной мебелью, хотя ту же самую функцию могли бы выполнять простые сосновые доски. И вот мы порой сидим, задрав ноги на испанский ореховый стол шестнадцатого века, пред которым коллекционеры готовы пасть на колени, и пьем ее вино из уотерфордского хрусталя восемнадцатого века, и при этом смеемся сами над собой, потому что единственное назначение любых вещей вокруг - это доставлять тебе радость.

Джилли как-то сказала:

–  Не понимаю, что такого особенного в этом столе, неужели вся его ценность состоит в том, что он был сделан во времена Великой Армады? Только взгляни - как будто моль поела!
– И она показала на ножки, все в рытвинках, с ободранной полировкой, совсем неопрятного вида.

–  В шестнадцатом веке каменные полы мыли пивом, потому что пиво их отбеливает. Пиво идеально подходит для камня, но не для дерева, а брызги-то летят постоянно…

–  Изъеденные ножки доказывают подлинность?

–  Схватываешь с лету.

Я любил этот стол больше остальных своих приобретений, потому что он заложил фундамент моего состояния. Через шесть месяцев после побега из Итона я накопил немного денег мытьем полов в «Сотбис» и основал собственное дело, толкая тележку по окраинам процветающих провинциальных городков и покупая все сколько-нибудь стоящее, что мне предлагали. Просто старье я продавал в магазины подержанных вещей, а лучшие предметы - дилерам и к семнадцати годам подумывал открыть свой магазин.

Испанский стол я увидел в гараже у того самого человека, у которого только что приобрел комод поздней Викторианской эпохи. Я посмотрел на перекрестье брусков из сварочного железа, укрепляющих основательные квадратные ножки под четырехдюймовой столешницей, и почувствовал страшную нервную дрожь.

Хозяин использовал его как козлы при оклейке стен, и стол был заляпан пятнами краски.

–  Я куплю и его тоже, если хотите, - сказал я.

–  Но это же простой старый рабочий стол.

–  Так… сколько вы за него хотите?

Он посмотрел на мою тележку, на которую только что помог мне водрузить комод. Посмотрел на двадцать фунтов, которые я только что заплатил ему, посмотрел на мои ношеные-переношеные джинсы и безрукавку и сказал добродушно:

–  Нет, парень, не могу тебя грабить. И кроме того, погляди, у него все ножки внизу изъедены.

–  Я мог бы еще двадцатку предложить, - сказал я нерешительно.
– Но это и все, что у меня с собой.

Пришлось долго его убеждать, и в конце он согласился принять от меня пятнадцать фунтов. А потом еще качал головой, повторяя, что мне лучше бы заняться учебой, пока я окончательно не разорился. Но я отчистил стол, заново отполировал прекрасную крышку из орехового дерева и продал его через две недели дилеру, которого знал со времен «Сотбис», за двести семьдесят фунтов.

С этой выручкой, значительно увеличившей мои сбережения, я открыл первый магазин, и удача никогда ко мне спиной не поворачивалась; когда через двенадцать лет я продал дело американскому синдикату, это уже была целая сеть из одиннадцати магазинов, сияющих, чистых, полных сокровищ.

Некоторое время спустя в сентиментальном порыве я отыскал тот испанский стол и выкупил его. Затем нашел того человека из гаража, он занимался мелким ремонтом, и дал ему двести фунтов, чем чуть не довел его до разрыва сердца. Вот почему я считал, что только у меня есть полное право класть ноги на ту дорогую столешницу.