Чтение онлайн

Город менял свой облик, перестраивался, тянул в небо этажи, его старые кварталы и районы становились неузнаваемыми после трех лет разлуки. Евсеев часто заезжал на новостройки, пытаясь восстановить в памяти все так, как было раньше. Как-то проехал переулком, который показался ему необычно знакомым. И когда понял, где он, не смог не остановить машину возле покосившегося старого дома. Дом умирал, дряхлый и ободранный, верой и правдой прослужив своим хозяевам многие годы, пережив с ними бомбежки и артобстрелы Отечественной войны, дожди, грозы, грустные зимы. Дом был обречен, все жильцы ушли из него. Глинобитные стены искривились, убогая кровля провалилась в нескольких местах. У черных оконных проемов шелестела листвой высокая старая акация, просторный двор, неухоженный, забросанный рухлядью, мусором, зарос бурьяном. Впрочем, и акация и трава тоже были обречены. Громады блочных и кирпичных домов наступали на старый район города, некогда бывший окраинным, поглощали сады и огороды, съедали старые глинобитные хаты, сараи, летние кухни, зеленые дворики. Земля заливалась после строительства асфальтом, высаживались новые деревья и кусты.

Николай, не выходя из машины, глядел на обреченный дом и видел застекленные переплеты, занавески, побеленные нарядные стены. Когда-то он приходил сюда так часто, что мог с закрытыми глазами пройти по двору, коридорчику, по маленьким комнаткам, в которых жила с матерью и младшей сестрой девушка по имени Тоня. Тонечка, Тошка, Антон…

Евсеев понимал, что его «Жигуль» может привлечь внимание соседей, не выселенных еще из других домов, что стоянка его здесь, на обочине, возле полуразрушенных строений, странная; остановил машину и сидит с закрытыми глазами. Вам плохо, товарищ водитель?

Мне плохо и хорошо. Я даже не подозревал, что так отлично помню все. Наверное, если бы можно было пройти сейчас по комнатам, я бы не заблудился даже в темноте.

Николай совсем раскис. Прошлое овладевало им с неимоверной силой, он просто не в состоянии был думать ни о чем другом.

Такое уже случалось в тот его приезд. Он увидел Тоню на тротуаре, остановил машину, вылетел из кабины, бросился наперерез: «Здравствуй, Тошка!»

Женщина глянула ему в лицо, молча обошла его, как неодушевленный предмет. А он остался стоять, растерянный, ошеломленный. Прохожие цепляли его сумками, он стоял нелепо, как огородное пугало. Опомнившись, побрел к машине, уселся за руль и тихо тронул «Жигуль» с места. Автомобиль быстро догнал идущую по тротуару Антонину, на ходу, вполглаза, Николай заметил, что Тоня располнела, что волосы у нее перекрашены, что одета она скромно и с элегантностью, которая у нее еще с юности, когда и одеваться особенно было не во что. Он глядел на руку ее, на кисть, которой она будто опиралась на воздух, и физически ощущал прикосновение ее прохладных пальцев к своей щеке.

Когда вечером того дня мать позвала его к телефону в комнату отца, Евсеев вздрогнул в тревоге.

— Это я… Ты извини меня, так глупо получилось. Ты откуда-то выскочил, через десять лет… Извини.

Господи, извинить ее! Он глупо хихикнул в трубку, пролепетал:

— Я просто хотел с тобой поговорить.

Помолчав, она спросила сдавленным голосом:

— Ты решил изменить своему железному правилу?

— Какому?

— Если я выйду замуж за другого, ни за что не станешь со мной разговаривать и встречаться.

Он забыл, он просто забыл, а она помнила и верила его правилам.

— Я просто не понимал, что ты в самом деле можешь выйти замуж за другого.

Мать предупредительно закрыла дверь в комнату, чтобы ему не мешали племянники. Евсеев услышал, как Антонина вздохнула там, у себя, и сказала:

— Я тоже… не понимала.

— Послушай, мы с тобой можем встретиться и поговорить? — спросил он, волнуясь, как в те далекие времена, когда ежедневно ожидал встречи с нею.

— Не знаю. Нужно ли это?

Уговорить ее оказалось нетрудно, и они на ноябрьском ветру бродили по тротуару возле какой-то высокой длинной стены, наступая на облетающие с кленов и акаций листья, пока не продрогли.

Он испытывал нелепое ощущение: Тоня не воспринималась им как жена другого, мать взрослой дочери, женщина, уже много испытавшая, умудренная годами. Он разговаривал со своей девушкой, со своей милой: ее голос, ее глаза, жесты — все было, как тогда, в юности.

— Почему ты не дождалась меня?

— Не надо, Коля. Не надо. Когда-нибудь потом, в следующий раз. Лучше расскажи, как там, на твоем Севере.

Ему стало горько и смешно. Следующего раза может и не быть. Это же не юность, когда все в будущем, светлом и радостном.

— И как часто, ты думаешь, будут у нас эти следующие встречи?

— Не знаю.

— Ну хоть раз в шесть лет мы можем встречаться, правда?

Они расстались, пожав друг другу руки, как старые, добрые знакомые. Топя села в рейсовый автобус, силуэт ее затерялся в толчее пассажиров, а Евсеев пошел от автобусной остановки к своему «Жигуленку», радуясь и печалясь. Увидел ее, поговорил, и уже хорошо. Неплохо ей живется, дочь не болеет, муж не дурак. Слава богу. Ведь ничего от этой встречи он не хотел. Увидеть и поговорить. И на том спасибо. Спасибо за встречу, за то, что жива и здорова, что хранит ее судьба. И все же обида на Антонину оставалась.

Она вышла замуж в тот день, когда он, отслужив, приехал домой.

Почему он не пошел к ней на свадьбу? Ведь была такая шальная мысль — явиться с букетом цветов, поздравить от имени тех, кто служит в армии и верит, что его ждут. Испугался, что слова застрянут в горле. И ей будет стыдно за него.

Евсеев поглядывал через зеркальце заднего вида на перекресток. Ни к чему все это. Было и прошло.

Что же хочет он, чего добивается? Не гонит ли его неустроенность в семейной жизни, его душевное одиночество и неприкаянность? Хочет он прикоснуться к чистому и светлому прошлому, чтобы позабыть о лжи и мучительных дрязгах нынешних своих семейных будней.

А может, хочется ему, чтобы Антонина призналась в своей вине, в своем предательстве? Чтобы все наконец стало на свои места?

Он прозевал ее, проглядел. Или Антонина прошла дворами, напрямик. Когда она остановилась возле машины, он сразу узнал ее, наклонился к дверце, распахнул: «Садись».

Она неловко пригнулась, узкая юбка мешала ей, нужно было повернуться спиной к нему, а она сначала поставила на полок ногу. Ей пришлось несколько раз поправить юбку, приподнимаясь, она пыталась натянуть подол на колени, по ничего не получилось, полные колени ее остались обнаженными, потому что сиденье было слегка наклонным, а она откидывалась на него спиной, да и юбка была слишком модной. В конце концов Антонина прекратила безуспешные свои попытки, закрыла глаза и замерла, словно ожидая неприятности.

Евсеев наклонился, потянулся через эти колени, крепко стиснутые, беспомощные, взялся за ручку дверцы, захлопнул ее и нажал на кнопку замка. Выпрямился, отодвигаясь и разворачиваясь боком, сказал негромко:

— Здравствуй, Тоня.

Она не раскрыла глаз, вздохнула обреченно.

— Здравствуй, Николаюшка.

Так его называла только она. В самые лучшие, самые нежные их встречи, когда обнимала его и когда их губы уже начинали терять чувствительность, распухая от поцелуев. Это было какое-то сладкое безумие.

Стоя в деревянном, дряхлом коридорчике, спрятанные от глаз прохожих, отделенные дверью от комнаты, где вечера напролет стрекотала старенькой швейной машинкой мать Антонины, солдатская вдова со страшного лета сорок четвертого, когда под Новым Бугом лег в землю ее молодой муж, отец двух ее девочек, — в загадочном полумраке Николай и Тоня замирали в тесном объятии. Крепко прижимаясь друг к другу, они ощущали дыхание, биение сердец, невыразимо прекрасную и ласковую близость гибких упругих тел, жарких, вздрагивающих под одеждами, летом почти символическими. Губы их соприкасались в горячем единении, в неутолимой жажде касания. Удовлетворения не было, наступало в конце концов изнеможение — от близости, от нежности. И тогда оставалось лишь слабо касаться губами, пылающими огнем, распухшими, обессиленными, но зовущими еще и еще.