Чтение онлайн

— Двенадцать километров! — передал бортмеханик пассажирам.

Гусин наклонился в сторону Борисова, громко спросил:

— Как вы думаете, сколько времени огонь будет идти эти километры?

— Может, д-день, а может, п-полгода. Ветер. А вдруг д-дождь?

Они посмотрели в прозрачное небо над полосой дыма, и оба поняли, что надеяться на дождь нечего. И вообще, можно ли надеяться на самопроизвольное затухание пожара? Десятки, сотни озерец, в обычные годы смыкающиеся ручейками, образующие цепочки, ожерелья воды вокруг сопок, в это лето превратились в изолированные лужицы. Они оставались грустными светлыми пятнышками на черном пространстве гари, и казалось, вода в них закипает и от нее поднимается тихий пар.

Вертолет перевалил через седловину, прошел над редкими постройками, над отвалами грунта, над эстакадами промприборов, — внизу был полигон прииска «Могучий». Дирекция его располагалась на Маралихе, куда как раз и шел напрямик Ми-8.

…Гусин с Борисовым зашли в одноэтажное, барачного типа здание, прошагали по длинному, слабо освещенному коридору в приемную директора прииска.

«Могучий» пережил уже два десятка промывочных сезонов, и слава его была в прошлом. Когда-то были здесь фантастические взятки, шли удачливым бригадам самородки, бешеное содержание металла в песках позволяло легко выполнять и перевыполнять планы, по — все это было. Несколько лет подряд прииск плелся в хвосте горняцких предприятий Заполярья, и, хоть выводы не замедлили последовать и поменялось несколько директоров, некогда славный прииск так и остался замыкающим в списке предприятий объединения. Убедившись, что с металлом на «Могучем» действительно стало бедно, объединение снизило прииску план, но снизило и все поставки — машин, оборудования. И хотя горняки оставались неизмеримо богаче энергетиков, получивших за все десять лет существования всего лишь три трактора, которые уже давно превратились в фыркающую и дрожащую рухлядь, прииск тоже считал себя хилым и нищим. Конечно, все в жизни относительно. Директор прииска Соломаха бился над проблемой, где ему достать пятнадцатый бульдозер, чтобы поставить его взамен обломавшегося на вскрыше, а главный инженер-директор-начальник службы предприятия электрических сетей Гусин думал об одном-единственном, который нужно послать к ЛЭП, чтобы отрезать от нее пожар.

Петр Васильевич Соломаха уже забыл, когда в последний раз он отдыхал летом. Для директора прииска лето было страдой, а в последние, бедные взятками годы — страдой не только напряженной, но и мучительной, бесперспективной. Новых запасов геологи не находили, приходилось перерабатывать старые отвалы да мыть бедные пески, разведанные собственными силами. В этом году ко всем бедам добавились изнуряющая жара и скудные запасы воды в ручьях. Работать промывочным приборам приходилось не на воде, а на грязной жиже, на пульпе, не успевающей отстаиваться в искусственных водоемах на полигонах. Ко всему еще стала ломаться техника, а лето лишь для директора не отпускная пора — уехали и мастера и рабочие, которым подошли сроки.

Измученное недосыпаниями и бесконечными заботами лицо Соломахи жалобно сморщилось, когда Гусин изложил ему суть просьбы. Казалось, директор прииска начнет жаловаться на свою судьбу. Но Соломаха сказал просто;

— Бульдозера я вам дать не могу, — он говорил мягкое украинское «г», что-то среднее между «х» и «к», — не могу.

Гусин тщетно пытался увидеть в воспаленных карих глазах директора прииска хоть искорку сочувствия и понимания.

— Неужели вам не нужна электроэнергия?

Соломаха поглядел на энергетиков с недоумением:

— Электроэнергия мне нужна. Но если у меня ее не будет, то это будет ваша вина, а не моя.

— И ваша. Вы ведь можете помочь, но отказываетесь.

— Не могу я, хоть убейте. Вам отдам бульдозер, так и электроэнергия мне уже ни к чему. Что я с вашей энергией? Землю ковырять стану трансформатором?

Борисов, до сих пор молчавший, вмешался:

— А кто в-вас м-может заставить п-послать бульдозер на ЛЭП?

Соломаха разозлился. Он понимал, что энергетики просят машину не для рыбалки, не для развлечений, но было это так некстати, так противоречило его планам и намерениям, что вызывало протест и обиду. Ни черта не понимают эти ребята. Не понимают, что сами они здесь лишь потому, что есть прииски и шахты, есть в земле золото, которое нужно вынуть из недр, перевернув, изрыв, промыв тысячи тонн породы. Не понимают, что технология добычи золота до сих пор оставляет желать лучшего, мягко говоря. Пожар в тундре! Да черт с ним, с пожаром, леса нет, гореть нечему. Пошлешь туда бульдозер — посылай двух бульдозеристов, не на сутки же, не разорвется один. «Заставить!» Пусть только попробуют.

— Никто меня не заставит! После промсезона приходите в гости, дам сразу три бульдозера, пахайте тундру под вашей ЛЭП сколько вам угодно будет.

— Жаль, Петр Васильевич, — поднялся Гусин. — Мы считали, что сможем объяснить вам всю серьезность ситуации. Вы не хотите нас понять. Жаль. Поехали, Антон Федорович.

— А м-может, еще об-бъясним? — Борисов глядел на Соломаху с укоризной.

— Не надо мне объяснять, — сказал директор прииска. — Не на-до!

Вертолет пошел на север. Гусин, угнетенный отказом директора, на которого он так надеялся и лишь с помощью которого мог спасти ЛЭП от огня, глядел вниз, на землю, и ничего не видел. Перед глазами было лицо Соломахи, а в ушах звучало его «Не могу, и все!». Князек чертов! Не он будет виноват — решайте сами! Как доказать такому важность спасения линии, невозможность быстро восстановить повреждения, если упадет опора, подгоревшая снизу? Все интересы замыкаются у него на своих бедах и проблемах — нет воды, плохое содержание, поломался бульдозер. А может, так и нужно? Чтобы каждый отвечал за порученное ему дело, чтобы исполнял его с высшим качеством, чтобы никого не вынуждал за себя поправлять и переделывать? В конце концов, если Соломаха не может понять всей важности для Ветренского района того, чтобы ЛЭП-110 шла и работала, есть же люди, облеченные властью и полномочиями понимать и оценивать.

— Ч-что б-будем делать? — Борисов наклонился к уху главного инженера-директора.

— Заберем у Перевалова электромонтеров для команды в Северянск и попытаемся прорваться к секретарю райкома.

— К Ивану Николаевичу?

— Нет, в райком!! — Гусин орал изо всех сил, перекрывая рев моторов. — К секретарю райкома!

— Ну да, — Борисов кивал головой, — они с Переваловым — тезки.

Желтая, выгоревшая тундра медленно передвигалась в иллюминаторе вертолета. Машина летела в стороне от ЛЭП, летчики вели ее напрямую к Ветреному. И уже минут через двадцать изменилось все и за иллюминаторами и в тональности работы турбин. Небо уже не голубело светлыми далями, а затянулось белесой пеленой, словно и здесь горели на земле торфа. Но это был не дым, это собиралась в небе влага над холодным северным морем, которое неожиданно оказалось внизу вместо сопок и распадков. Темно-зеленая гладь, на которой тут и там белели осколками льдины, плыла под вертолетом. А белая пелена в небе сгущалась с каждой минутой, и вскоре вертолет тряхнуло раз и другой. За иллюминаторами пронеслось что-то белое, густое, непрозрачное. Гусин приткнулся к плексигласу, и, когда снова вертолет вонзился в белое «нечто», он понял, что это — снежные заряды, влекомые потоками воздуха над Ледовитым океаном. «Вжи-вжи-вжи» — посвистывал главный винт машины, опираясь на воздух, проталкивая вертолет со своими пассажирами все дальше на север, хотя, кажется, уже не придумать было более северного места.

Летчики стали прижиматься к воде, чтобы не пропустить ориентира на береговой линии, виднеющейся справа за облачками. Даже не верилось, что каких-нибудь сто километров южнее земля изнывает от солнечных лучей, что люди задыхаются от непривычной для Заполярья жары. Снежные заряды, ударяющие в корпус вертолета, льдины в море, облака, закрывающие солнце, — совсем другой край, другой климатический район. А все то же Заполярье, та же пустынная земля, только земля арктического побережья, а не континентального горного массива.

Долго вжикал вертолет над водой, пока наконец не появились внизу береговые скалы, крохотные обелиски и кресты — кладбище на обрыве у моря, — ориентир, на который выходили все воздушные машины, идущие на Ветреный с юга. Отсюда уже видны были дымы над электростанцией, жирафьи шеи кранов в порту, темнели складские помещения на песчаной косе.

Не успели приземлиться на огромном пустыре, как к вертолету со всех сторон стали подходить пацаны, многие из которых в жизни своей иного транспорта, кроме самолетов и вертолетов, еще не видели. Пароходы возили в этот край лишь грузы, а железные дороги можно было увидеть в кино да на экране телевизора. Пацаны стояли на почтительном расстоянии, дожидаясь, пока остановятся винты. Одежда у ребят была самая разнообразная, кто-то был даже в тулупе, по почти у всех на головах были шапки. Когда бортмеханик отодвинул дверцу и Гусин с Борисовым ступили на землю, оказалось, что пацаны не случайно поодевались. Было сыро и холодно, от моря тянул сквозняк.

Гусин вернулся в машину и просунулся в пилотскую кабину:

— Николай Ашурович, вы обедать будете?

— Уступая вашим настоятельным просьбам, — проворчал Ракитов.

— Сколько у нас времени? Мы успеем съездить в райком?

— Три часа вам хватит?

— С головой, — ответил Гусин.

Подпрыгивая на кочках, кренясь с борта на борт, к вертолету подъехал сетевой газик, вылез Перевалов и пошел к Гусину, худой, черный, как цыган, обожженный тундровым солнцем и ветрами. Гусин поймал взгляд прищуренных настороженных глаз, заговорил первый:

— Ну, здравствуйте, северный хозяин электричества. Мы решили с Борисовым вдвоем к вам заглянуть.

— Вдвоем хотите избить?

— Ну, зачем же! Хотим к секретарю райкома попасть. И вы — с нами. Поехали?

В машине рассказали о пожаре и безуспешном визите к директору прииска. Перевалов спросил о главном:

— Огонь далеко от линии?

— С-смотря куда в-ветер подует, — ответил Борисов. — Ты разве з-забыл, как п-пятьдесят километров прогнало за три дня?

Перевалов мотнул головой, не забыл, мол, разве такое забудешь. Пожар и порывистый ветер, прыгающий пожар, когда одновременно стала гореть вся тундра между двумя самыми большими реками на трассе ЛЭП.