Чтение онлайн

«Да, да, конечно», — ответил он.

Так, подумала я, что теперь? Все это надо хорошо обдумать и составить план действий. Я села и сразу начала обзванивать своих сторонников. Они, конечно, никогда не слышали о таком правиле и советовали мне не волноваться.

Перед следующим собранием я пошла к хорошему парикмахеру, потом выбрала темно-синий костюм с широким белым воротником, который мне особенно шел. Я решила предстать на собрании во всеоружии.

Для своего заявления я написала короткий текст, основанный на недавно опубликованном докладе профессора Таппера, члена английского факультета. Темой этого «Доклада Таппера» были цели и задачи университета, и в нем я нашла как раз такую цитату, которая была мне нужна. Профессор Таппер призывал научные круги не отставать от времени, не цепляться за свой западный провинциализм, питая юные умы только западной культурой, а исследовать и другие культуры мира.

Я сказала, что, предлагая курс славянской литературы, я просто следовала рекомендациям профессора Таппера, но после того, как декан сообщил мне о «правиле», требующем двухлетнего испытательного срока для такого курса, у меня нет другого выбора, как только снять свое предложение. Я извинилась перед собравшимися за то, что отняла у них столько драгоценного времени, и вернулась на свое место. Сразу же я услышала, как кто-то выдвинул предложение вновь рассмотреть вопрос о нашем курсе. Предложение было поддержано, причем с оговоркой, что не нужно уже никаких дальнейших обсуждений. Призвали к устному голосованию. Предложение было принято без голосования при всеобщем одобрении. Спасибо, профессор Таппер!

Декан, несомненно, действовал по привычному плану. Я, как новенькая, должна была его бояться, бояться его власти сделать мою жизнь невыносимой. Увы, я не прошла многолетней школы работы в американских университетах, как мои старшие коллеги, и ничего не знала о власти декана. Я уверена, что он искренне защищал свою территорию и данную ему власть. Английский факультет, членом которого он был (он вел курс по Мильтону), являлся традиционной опорой университета, главной его частью. В 1959 году, однако, его статус стал меняться под влиянием возрастающего упора на точные науки. В следующие годы этот декан делал все, что только мог, чтобы помешать развитию славянского факультета, отказавшись даже принять грант, который я получила от Министерства образования для того, чтобы ввести курс преподавания еще одного славянского языка.

Конечно, я боролась с ним «за каждую пядь земли». Сейчас, когда мы оба на пенсии и наши баталии остались далеко в прошлом, мы поддерживаем дружелюбные и корректные отношения.

После этих собраний я стала «своей» в университете, у меня появились друзья и союзники. Я участвовала во всех собраниях профессуры, и меня представляли новым учителям как «даму, которая не боится декана». Я так была предана университету, что когда миссис Юджин Майерс, вдова владельца газеты «Вашингтон Пост», щедро жертвовавшего на нужды университета, позвонила нам на факультет и попросила устроить ей уроки русского языка, я вызвалась с ней заниматься и отказалась брать за это деньги. Миссис Майерс, шокированная, несомненно, моим «непрофессиональным» поведением, очень огорчилась и дала мне подписанный, но незаполненный чек со словами: «Пожалуйста, впишите подходящую сумму сами, дорогая. Никто еще ничего не делал для меня бесплатно».

Меня дважды выбирали в университетский совет, какое-то время я была главой факультета славянских и восточных языков. Когда университет получил государственную субсид>..о на открытие китайско-советского отделения, я помогла ему встать на ноги, включив китайский язык в программу славянского факультета.

В 1960-х годах наш факультет стал очень популярным среди студентов, ищущих чего-нибудь «интересного и необычного». Наш курс славянской литературы привлекал около ста пятидесяти человек, а курс по Достоевскому посещали от восьмидесяти до девяноста студентов. Студентов, специализирующихся по русскому языку, становилось все больше, и в конце концов мы смогли создать на нашем факультете аспирантскую программу. У нас было шесть штатных единиц на полное рабочее время и несколько внештатных сотрудников. Организованный нами Русский клуб расширил свою деятельность, теперь там занимались не только наукой — устраиваемые им празднования русской Пасхи стали легендарными, о них писали и в университетских, и в городских газетах. Я оставалась на посту главы факультета девятнадцать лет. У меня было в университете много друзей — и среди профессоров, и среди студентов. Я храню очень теплые воспоминания о тех днях.

Некоторые студенты, конечно, были моими любимчиками, в чем теперь я могу признаться. Катрин Мерфи, которая училась у меня в 1950-х годах, остается и поныне моей близкой подругой. Одной из первых получила университетский диплом по специальности «русский язык» Шер-ли Березески, теперь Гатри. Гери Керн, возможно самый талантливый мой студент, стал известным переводчиком. Маша Суханова-Уилсон, очаровательная и популярная студентка, — теперь жена врача и мать троих детей. Аня Бенсон, очень красивая молодая женщина, поступила к нам в аспирантуру после развода с мужем и потом влюбилась в брата Маши Никиту; она вышла за него замуж и сделала карьеру в издательском деле, найдя применение своим познаниям в русском языке. Адриенн Хонинг-Мер-фи, которую я помню прелестной первокурсницей, теперь успешно работает устным и письменным переводчиком. Многие другие тоже преуспели в жизни, и я благодарна судьбе, которая меня с ними свела.

Бурные события 1960-х годов не обошли нас стороной. Университет имени Джорджа Вашингтона был, как написано в нашей рекламной брошюре, «на расстоянии брошенного камня от Белого дома». Неловкая фраза — скоро в университетские стены полетели настоящие камни. Я удивлялась панике, возникшей среди профессоров: они действительно думали, что началась революция. Помню, как я сказала на одном из заседаний: «Я пережила две революции — русскую и китайскую и могу вас заверить, что то, что вы видите, не революция. Это просто небольшой студенческий бунт».

Мне было очевидно, что за большую часть так называемых «стихийных выступлений » ответственна была маленькая радикальная группа, существовавшая в нашем университете, — «Студенты за демократическое общество». Я легко узнала в них марксистов. Радикальный марксистский философ Герберт Маркузе написал руководство, которое можно было купить даже в местной аптеке. Оно содержало указания, как захватить студенческую газету, занять главные посты в студенческом самоуправлении и как искать союзников среди преподавателей. К несчастью, этим радикальным действиям оказывалось слишком слабое сопротивление. В то время в высшие учебные заведения поступало очень много народу, университет заполонили студенты, слонявшиеся без дела и восстававшие против любого авторитета.

«Вы стоите перед классом и смотрите на нас сверху вниз! — крикнул мне как-то один такой бунтарь. — Мы все равны, между прочим!»

Я ответила: «Если я сяду за стол, вы не сможете меня видеть — я довольно маленького роста. А если мы равны и вы знаете столько же, сколько и я, вам нечего делать в моем классе, мне нечему вас учить!» Я вовсе не была «сентиментальным либералом».

Меня пригласили войти в новую национальную организацию, называвшуюся «Университетские отделения за рациональные альтернативы». Идея ее создания принадлежала Сидни Хуку из Нью-Йоркского университета, хотевшему поддержать университетские администрации в борьбе со студенческими мятежами. Традиционная политика университетов заключалась в том, что университетские территории были закрыты для местной полиции и использование внешней силы допускалось лишь в экстремальных ситуациях. Но таковых бывало много: я помню, как мы пробирались в классы сквозь облака слезоточивого газа, используемого полицией для подавления разбушевавшихся студентов.

Если бы я не видела уже настоящих революций, я могла бы отнестись к этим событиям с большим интересом. Однако последствия меня беспокоили. Уровень образования падал. Университет отказался от обязательных требований по языку и литературе, а за работу теперь вместо оценок, по некоторым предметам, просто писали в журнал «сдал» или «не сдал». Какие-то курсы упростили, а некоторые курсы из обязательных стали факультативными. На факультет антропологии вдруг записалось очень много студентов, гораздо больше обычного, наняли дополнительных преподавателей, но их пришлось уволить через несколько лет, когда «настроение» переменилось. Некоторые профессора, не выдерживавшие давления, покинули университет и стали искать себе применения в других областях.

Открытое использование наркотиков на территории университета приобрело невиданный размах. Однажды мне позвонил студент и попросил разрешения сдать экзамен в другой день, потому что он только что принял ЛСД (галлюциноген) и должен достичь «высшей точки» как раз тогда, когда начнется экзамен. Я сдержала свое возмущение и позвонила декану, который посоветовал мне просто удовлетворить просьбу студента.

В 1960 году к славянскому факультету обратилось местное телевидение и поинтересовалось, не хотим ли мы организовать телевизионный курс русского языка, который будет транслироваться ранним утром. В шесть тридцать утра я лично никого ничему учить не способна, но я нашла идеальных кандидатов: Владимира Толстого, чья фамилия была знакома многим, и Наташу Кларксон, чье имя вызывало в памяти знаменитую толстовскую героиню. Программа оказалась очень удачной и популярной. Более тридцати пяти тысяч человек слушали этот курс, семьсот восемьдесят девять из них получили за это баллы в своих университетах. Программа шла два года и выходила в эфир три раза в неделю.