Чтение онлайн

И акация на Донце и на Беге одна и та же.

Юрат поселился в доме Шевича, который, казалось, был построен специально для него.

Старая генеральша Шевич — сухая, седая мегера с холодным взглядом желтых глаз, совсем белая, точно поднялась из гроба, с черной бархоткой вокруг шеи, управлявшая железной рукой всем семейством, только с Юратом была готова на любую шутку и забаву.

Он же научил ее танцевать полонез.

Толстяк стал любимцем и всех молодых женщин в доме Шевича. И хотя Юрат не позволял себе ни скабрезных словечек, ни каких-либо вольностей, он взял себе в обычай каждой шепнуть, что не будь она ему родственницей, кто знает, что было бы. «Аница, Смиляна, Савка, Алка, не будь ты мне родственницей, мы бы с тобой о-го-го!» Юрат не был силен в грамоте — терпеть не мог писать, кривил при этом губы, помогал себе языком, но шутки ради писал девицам записочки, которые они находили у себя под подушкой, написанные якобы от имени какого-либо знакомого офицера. Все они неизменно начинались так: «Сел я, мой ангел, на скамеечку, взял перо я в рученьку…» А почему в рученьку? Чтобы догадались, что пишет не ухажер, а он, Юрат, и посмеялись.

Юрат, который ненавидел Австрию по многим причинам, но больше всего осуждал ее за то, что в этой стране без бумаги шагу ступить нельзя, теперь больше всех бегал, просил, проталкивал бумаги, которые должны были обеспечить приезд детей Трифуна в Россию. Он не верил вестям, приходящим из сенаторского дома в Неоплатенси, о его невестке. Трифунова жена, по его разумению, хотела отомстить мужу и малость загуляла с фендриком Вулиным, но это так — дым без огня.

Иначе Кумрия не связалась бы с мальчишкой. Ей надо было пустить про себя молву.

Да такую молву, чтобы она дошла до ушей Трифуна.

Негоже сейчас требовать у нее и детей.

Но услыхав, что Вулин бросил Кумрию и она от него беременна, Юрат несколько дней ходил огорошенный. Этого он никак не ждал.

Подобно братьям, он был весьма чувствителен ко всему тому, что говорилось о его семействе, и теперь ходил, боязливо озираясь на каждого новоприбывшего земляка. И все-таки Юрату не хотелось уезжать на только что вспаханную, еще пустую землю, и он рассчитывал, что Бибиков задержит его в Миргороде, а поместье — как называл он эти земли — пусть возделывают крестьяне, которых привел Трифун.

Любовь к ближнему ограничивалась у Юрата узким кругом родственников. Нет такого закона, что он должен заботиться о чужих. До Киева Юрат следовал, подчиняясь плану и наказу Павла. В Киеве он перестал думать о Гарсули и даже не вспоминал его. А Срем и Неоплатенси вспоминал лишь тогда, когда честил свою тещу, госпожу Богданович, которая уже бабка, а до сих пор детей рожает и уменьшает его долю в приданом Анны. Он больше не говорил о Дунае или Црна-Баре, или Цере, не поминал Сербию, ее небо, ее леса, сливовые сады, забыл и своего родича Исака Исаковича, которого оставил в Неоплатенси. Поминал только тестя, которого сейчас очень ценил и жалел.

Сенатора Яшу, пентюха этого.

О Петре он говорил Павлу нахмурившись:

«Совсем сник после смерти ребенка. Угораздило его на маневрах заночевать с эскадроном в селе среди плетней с острыми, как пика, кольями. Ни одна лошадь их не перескочит. Влез в мышеловку и дал себя захватить во время сна унтер-офицерам. Хотел бы я поглядеть на того унтер-офицера, который бы осмелился взять меня в плен на маневрах. Я бы ему сразу голову расшиб. И ведь не спал Петр. Бессонница его мучит. Даже за пистолетом не потянулся. Сдался, как ягненок. Опозорил семью.

У кого первенцы не умирали? Пусть малость потрудится. На этом первом ребенке у Петра с Шокицей крестины не кончатся. Это только начало. Петр лишь получил от Варвары первый приказ, Шокица дала ему знак, что может рожать. Сейчас дети пойдут, как у Трифуна, будут вылетать, точно пилюли из аптеки патеров в Митровице».

Петр, по его мнению, должен перевестись на Кавказ. Там живется хорошо, а чины прямо падают с неба. Петр Текелия был всего лишь обер-лейтенант, когда четыре года тому назад получил в Вене паспорт, а сейчас на Кавказе вон каких высот достиг. Что Петру здесь делать?

Если до Киева Юрат шел за Павлом ради доброго имени Исаковичей, а из Киева в Миргород пошел потому, что там поселяли сербов, то в Миргороде он думает об одном: о генеральской ленте!

Павел встретил Юрата в углу соседней, примыкавшей к залу комнате, где тоже танцевали и шла крупная карточная игра, тут же в окружении офицеров сидел генерал Бибиков, наблюдая за танцующими. Эта комната не была украшена зеленью, полевыми цветами и подсолнухами, только пол устлали свежей травой, расставили игорные столы в форме звезды да занавесили узкие двери тяжелым татарским пологом. Почти со всеми играющими в фараон сидели женщины — свои или чужие офицерские жены. Все время, покуда Павел стоял и перешептывался с Юратом, за игорными столами царила мертвая тишина.

Стены были побелены простой известкой. На их фоне Павел и Юрат казались черными тенями.

И все происходившее в комнате тоже казалось игрой теней на стене. Когда кто-нибудь переставлял на столе свечи, тени на стене перемещались, точно замурованные живые существа, превращенные в человеческие тени. Когда Павел вспоминал позднее встречу с Юратом в Миргороде, перед его глазами вставали только эти тени.

Расстались они довольно холодно.

Юрат обещал, когда Павел окончательно переедет сюда, представить его Бибикову. В танцевальном зале, где стоял тяжелый запах полевых цветов, генералы Хорват, Шевич и Прерадович прятались от Костюрина, точно зайцы перебегали от дуба к дубу. А тот разгуливал как царек.

За ним рекой текла толпа офицеров.

Вернее, она текла за его весьма хорошенькими дочерьми, которых отец держал в большой строгости. Каждый офицер, желавший с ними танцевать, должен был сперва испросить разрешения у отца, крича при этом так, словно ему срочно требовалась артиллерия.

Офицеры знали, что Костюрин считал бестактным, если какой-нибудь молодой офицер приглашал на танец его жену, но ему было приятно, если у него просили разрешения пригласить дочь.

Офицеры следовали за этими девушками, как голуби за голубками.

Генерал время от времени устало садился, снимал парик, но не ушел с бала до рассвета.

У него было обыкновение в такие дни, дождавшись ухода жены и дочерей домой, садиться на лошадь и отправляться прямо на маневры или на смотр.

В Киев он возвращался в экипаже в сопровождении эскадрона драгунов и всего штаба. Офицеры наперебой старались попасть в его свиту. Трифун попал туда случайно, благодаря благосклонности, которую проявлял к нему Костюрин.

Услыхав, что и Павел в свите, Трифун разыскал его и, схватив за рукав, повел в небольшой палисадник за конюшни комендатуры, которой Павел вовсе и не видел.

С первой же минуты он понял, что речь пойдет не о какой-либо ссоре или драке, а напротив, брат хочет спокойно, вдали от людей, в укромном месте поговорить. Трифун только буркнул, что должен сказать ему что-то важное.

Проходя мимо горящего фонаря, Павел снова обратил внимание на то, как помолодел Трифун, какой он подтянутый, разодетый, как надушил свою косицу, которая так и лоснится. Он даже усы подбривал — француз да и только! А то, что от них осталось, напоминало две жиденькие французские зубные щетки, расчесанные вправо и влево. Через грудь шла белая с голубым шелковая перевязь заместителя командира Ахтырского полка.