Чтение онлайн

— Вы... вы... Сахиб, опять... Как тогда... Вы тогда бросили меня... Испугались... Бежали...

— Вы же не слушали советов. Вы, государь, не хуже других. Министры, улемы, беки, мирзы, чиновники заодно с вами... Бек— однокашник эмира, а полицмейстер — брат. Визирь — разврат­ный и грязный — наперсник, казий — взяточник и дармоед, казикалан — сводник, торговец женским телом, начальник горо­да — разбойник и покровитель воров. Вот она, голопузая закон­ность. Кривляется и вертит бедрами. О законности и благоденст­вии пишете вы, эмир, в своем воззвании. Прошлое призываете вернуть. В Бухарском эмирате не имелось даже своего хлеба... С каким трудом удалось в двенадцатом году уговорить вас за­купить в России три миллиона пудов зерна, а ещё через два го­да еще два миллиона. Иначе все мусульмане, ваши подданные, погибли бы. Да и так сколько перемерло с голода... Многие се­ления сделались жилищем сов, поля поросли вер-блюжьей колюч­кой. Вы думаете, народ ничего не помнит?

— Всегда... учат плетьми... бить... заставлять работать... При­нуждать... Всегда. Мой ход!

Он выбросил кости и передвинул шашку.

— Помните, — проговорил мрачно Сахиб Джелял, подбросив на ладони кости, — садовник, посадивший терновник,— не соберет винограда.

Лицо Алимхана исказилось. Все признаки говорили, что еще немного, и эмиром завладеет приступ гнева.

Но Сахибу Джелялу не оставалось другого выхода. Высокое дерево буря сильнее раскачивает. Шаш-беш! Или — или! Кости лягут счастливо, и он выиграет, или... просчет. В игре ставка — голова в хурджуне с кровью. Сахиб предпочел бы партию в шах­маты, но эмир ленив мыслью. Он отдает предпочтение игре в нар­ды, здесь больше случайностей судьбы.

А ну, что покажут игральные кости. Ведь в игре «шаш-беш» остаются лазейки для острого ума, чего не хватало затуманен­ному злобой мозгу Сеида Алимхана. Кровь прилила к голове и мешала ему соображать, перед глазами встала пелена, стучало в висках, что-то душило. Смутно метались обрывки мыслей: «А он неспроста... Сахиб Джелял! Он не посмел бы так просто... За ним сила... Он — сама хитрость».

И, как часто случалось, эмир Сеид Алимхан, не сумев разо­браться в чужой хит-рости, перехитрил себя. Смелую неосторож­ную речь Сахиба он посчитал хитроумным приемом. Злость сразу же остыла. Довольно вяло он пробормотал:

— Смелые слова... Не сносить бы головы... кому-то... Рань­ше...

Шаш-беш! В такой партии ставка — голова. Но нельзя пово­рачивать с полпути. Лишь смелость и прямота могли поразить воображение эмира. Это понимал Сахиб Джелял. И он, уж те­перь не церемонясь, издевался над собеседником. Шаш-беш! Бо­лезненно громко отдавался в мозгу стук игральных костей о дос­ки нардов. Проигрыш — никуда не денешься. Всё в крови. Лапы муллы Ибадуллы потянулись к его голове. Шаш-беш! Выигрыш! Кто — кого!

— И вы хотите прельстить воображение своих мусульман? — усмехнулся Сахиб.— Чем? Несчастьями последних лет царствова­ния: упадком торговли, высохшими арыками, болотами, камышо­выми зарослями с кабанами. Рабочего скота в эмирате остава­лась десятая часть. Люди забыли вкус баранины, ходили в лох­мотьях. Такой была Бухара при вас. Ваше воззвание — барабан. Грохот, а внутри пусто. Попугать захотели: «...Советы наступили на честь женщины... превратили мусульманок в проституток, за­разили всех женщин и мужчин сифилисом... В результате му­сульмане вымирают, теряют человеческий облик...» И лягушка квакает вразумительно, а вы пишете такое.

— А что? Не так? — уже без всякой горячности лепетал Алимхан. На него нашло обычное отупение. Всегда он молился на свое прошлое, на своих предков — мангытских эмиров. Даже после многих лет изгнания он верил в незыблемость старого порядка. Думал, что все будет по-старому, по-мангытски.

— Ваши клевреты — подхалимы, скрывают от вас истину,— продолжал Сахиб Джелял.— Теперешние мусульмане Бухары не стадо, не «райа». Они избавились от лишений, вызванных дурным управлением, получили от Советского государства землю и вод­ные источники. Они хозяева своей жизни. Раньше плоды их трудов пожирали арбобы, беки. Теперь кончились дни тех, кто привык жать, не посеяв. Воззвания, мятежные бумажки вам не помогут. Поздно! В Гармском вилайете Советская власть отмени­ла налог с сорока тысяч хозяйств. В Кулябском государство сняло с дехкан двести тысяч налога да еще дало кредит в шесть­десят миллионов! Добро не стареет. Если завтра в Куляб ворвет­ся Ибрагим и начнет мечом «славить» ваше высочество и ислам, кулябцы не скажут ему «ассалам алейкум». Сами возьмутся за оружие. Не позволяйте себя обманывать. Ваши лазутчики торгу­ют словами. Подхалимничают. Медовый дождь над сахарным айваном. Льстят.

— Что делать?.. Что делать?

Эмир вскочил и заметался. Он спрыгнул с возвышения. Нос­ком ичига поддел, словно мячик, трупик птицы и ловким ударом перекинул её через дувал.

— А-а!—закричал эмир.—Змею отогреваю на груди... А вы, Сахиб, что вы попрекаете меня?.. Несёте злополучные вести... За­чем?.. Зачем сеете сомнения и безнадежность.

Швырнув с треском на доску игральные кости, Сахиб Джелял резко заметил:

— А я не скрываю свои мысли, ваше высочество. Бухара не желает принять вас. Народ не хочет вас. Отмените джихад! Вы богаты, спокойны, благодушны. Зачем вам война? Она безна­дежна.

— Жду светлого дня мести, — хныкал эмир. — Мне часто снится... каждую ночь... караван... В носах верблюдов... белых... золотые палочки... Десять лет жду... Кровь, муки врагов... Унич­тожить!.. Разгромить!.. Вы, Сахиб, можете... Вы владеете секре­том «ят» — колдовства от предков, заговором, вызывавшим дождь. Помогите, Сахиб, стереть с земли... Страшно отомстить!.. Надо ду­шить!.. Убивать!.. Растоптать города в пыль... лишить людей огня и воды... — захлебывался он словами. От лености мысли он не следил за своей речью. — Убивать... истреблять без жалости... джихад... месть... бог ислама «эль мунтаккам» — отмщающий... Месть за все: за то, что восстали, за то, что подняли руку на меня... за то, что заставили дрожать за жизнь, бежать на чужби­ну... Месть! Аллах наш «эль муит» — умерщвляющий. Одно из девяноста девяти свойств всевышнего... Пусть убивают!..

— Но джихад разорит страну! Погубит тысячи безвинных! Джихад принесет голод, нищету, гибель народу. Подорвет благо­состояние страны на десятки лет. Зачем вам джихад? Всё равно кончится поражением.

— Навсегда запомнят... надо убить сотни тысяч... миллион!.. Урок поколениям!

Едва сдерживая брезгливость, Сахиб Джелял напомнил:

— Но у аллаха много добрых имен: милостивый, милосердный, дающий мир...

— Э, Сахиб... Вы считаете себя умным... и верите во всяких аллахов, богов... Мы учились многому, а теперь пожинаем жатву неверия. Аллах — простому народу... невеждам... черни... Мы са­ми себе аллах... Нас оскорбили, унизили... Пусть поберегутся на­глецы. Теперь мы сила. Нам поможет Англия...

— Англичане — дельцы. Даром они помогать не будут.

До сих пор Алимхан был сравнительно спокоен. Но при од­ном напоминании, что англичане смеют ставить ему условия, мучнисто-белое лицо его угрожающе посинело. Он внезапно отки­нулся на подушку и в припадке судорог перекатывался с боку на бок. От ярости он издавал уже совершенно непонятные звуки. Вдруг он вскочил и пошел, страшный, отвратительный, на Сахиба. Ещё секунда — и он вцепился бы ему в горло.

Во дворик выбежал Начальник Дверей с кумганом в руках. Плеснув эмиру в лицо воды, прислужник подхватил Сеида Алим­хана под руку и повёл его прочь.

Навстречу им уже катился комом мулла Ибадулла Муфти. Вдвоем они увели на карават кривлявшегося, бившегося в их ру­ках эмира.

— Помогите мне, Сахиб, — вопил он, — возродиться во дворце Арк бессмертным! Помогите! Вы друг! Надо! Англия! Война! Восстание против большевиков! Пока жив, восстание! Уничто­жение!

Едва слышно Сахиб пробормотал: