Чтение онлайн

— Гидропоника, — с гордостью сообщил Степан Дмитриевич. — Круглый год огурцы растут, и никакой земли не надо. — И только после этого покосился на гостя: — Хорош!.. Откуда к нам прибыл?

— Из Москвы, — невольно улыбнулся Дима.

— Так… Из матушки-столицы, значит. А кем работаешь?

Дима замялся. Выручил Виктор.

— Не успел он еще устроиться. Приехал сюда сам, не по оргнабору, и малость не повезло — не тех людей встретил.

— Вон что… А родные-то у тебя есть, нет?

— Есть. Только я с ними давно не живу вместе. Решил жить самостоятельно.

— Понятно. Что же всухомятку речь держать… Давайте чаевничать, так-то лучше будет.

Дима присел возле кухонного неудобного стола, на котором Степан Дмитриевич с мужской небрежной торопливостью собрал чай и кое-какую еду. Взял в руки кружку с обжигающим, дочерна заваренным чаем. Ему понравилось здесь. Кухня хоть и невелика, но все в ней обжитое, прочное. И Степан Дмитриевич, грубовато-шумный, но добрый, открытый, чем-то напоминающий отца.

Ночь светила в окно далекими городскими огнями. Тикали на стене старинные часы-ходики с гирей, похожей на еловую шишку. Виктор помалкивал, не перебивал Диму, а Дима чувствовал, что перед этим пожилым, много повидавшим человеком оба они одинаковые щенята. Но чувство это не было обидным.

Степан Дмитриевич долил чайник и вновь поставил его на плитку. Потом спросил:

— Значит, за длинным рублем погнался. А в Москве ты как в маляры попал? Поди, посоветовали: халтурить маляром можно, не работа — живая копейка в кармане?

— Ну… не совсем так. Я рисовать могу немножко, мне альфрейные работы давались легко.

— Почему же в старатели решил податься? За альфрейную работу платят везде хорошо. И здесь тоже мастера нужны. Эх вы, искатели! Драли вас мало!

Лицо и голос Степана Дмитриевича неуловимо посуровели, Диме даже стало не по себе.

— Вон и Виктор мой… С одной стороны, большое доверие парню оказали — секретарь комитета комсомола. Вся молодежь в управлении у него под началом. Могу я гордиться сыном? Могу. А с другой — шел человек в мастера, а теперь, видите ли, освобожденный секретарь. Это от чего же его освободили, от работы?

— Ну уж ты, батя, скажешь! — улыбнулся Виктор. — Да какой от меня в бригадах был бы толк, если бы я свое ремесло забросил? Только словом много ли поможешь?.. Нет, я своего дела не забываю, да и не век в секретарях ходить, а специальность у меня на всю жизнь.

— Хорошо, коли так, — смилостивился Степан Дмитриевич, — Нам, Самохваловым, отроду языком стараться ни к чему — руки есть, руками и старайся! Чтобы твоя работа людям была видна. У Виктора и деды, и прадеды белокаменщики, поди-ка, и Москву они строили. Так что помни об этом. И цени.

— Я помню. Сколько бесед за последнее время провел о рабочих традициях, сколько рассказывал о лучших мастерах страны! Но это еще и самому человеку понять нужно. Для себя. Не ради галочки в отчете, — Виктор покосился на Диму.

— Вот именно самому. Человек все сам должен! — Степан Дмитриевич как гвоздь вбил на этом слове и разом словно вожжи отпустил — заулыбался по-домашнему, дружески посмотрел на Диму:.

— Надоел я тебе? Думаешь, поди, старик качает права, а что толку? Ты вон хорошее дело решил бросить — и хоть бы что. Потому что легко досталось — вот еще в чем твоя беда.

Степан Дмитриевич вкусно отхлебнул чай и продолжал, ни к кому вроде бы не обращаясь особенно:

— А меня учил мой дед. Отец тогда на гражданской воевал. Учил трудно. Руки у меня, вишь, были не слабые, да вроде как не с той стороны приделаны — все в них ломалось. Ну и попадало за это крепко. Чуть что не так — оплеуха. Но ведь что я понимал? Хоть через битье, а мне эту науку одолеть нужно. Ведь это же позор будет, деды-прадеды в гробах перевернутся, если отступлюсь. И одолел. Стал мастером не хуже деда. И почет пришел и уважение. В нашем-то городе кто первый каменный дом строил? Моя бригада. Сейчас школу новую кто строит? Опять же — мы. И Дворец спорта — мы. И все, что ни есть в городе лучшего, — все мы, каменщики. Потому как из блоков этих дома получаются, а красоты в них нет. Красоту в камне увидеть нужно. Что бы там еще ни придумали ученые, а главные здания — дворцы, театры — все равно из камня строить будут.

Степан Дмитриевич увлекся и совсем забыл о времени. Он говорил убежденно, все более увлекаясь, описывал каждое выстроенное им здание, и можно было только дивиться памяти старого мастера.

А Дима слушал и не спускал глаз со Степана Дмитриевича. Смотрел и думал. Вот так бы найти свое дело, как этот старик! И никакой Лео не поднял бы его на смех: «Велико счастье — быть каменщиком!» Не посмел бы…

И вдруг пришло неожиданное решение:

— Возьмите меня к себе, Степан Дмитриевич, очень прошу!

Степан Дмитриевич приподнял мохнатые брови.

— Так сразу и взять? Быстрый ты, однако… Возьму, а ты сбежишь через месяц-другой удачи искать, где полегче…

— Не сбегу! Честное слово. Я умею работать, вот увидите. Мне бы только в вашу бригаду, с вами…

— Вот оно как? Клюнул, значит, жареный-то петух? Бывает. Так вот давай сразу договоримся. Хочешь быть с нами — заслужи это.

Пойдешь чернорабочим сначала — пусть ребята на тебя посмотрят, какой ты есть. Да рук-то не жалей и ни от чего не отлынивай. Не молочные реки тебе обещаю, это понятно, но ведь для тебя, парень, иного пути в люди нет: и так уж чуть по кривой дорожке не пошел. А выдержишь… тогда и поговорим. Может, к своему делу вернешься, а может, еще и возьму тебя в ученики. Но уж если что, учить буду истинно, как самого дед учил. Согласен?

— Согласен, — кивнул Дима.

— И даже на оплеухи, — весело вставил Виктор. Старик продолжал:

— В общежитие устроим. А сегодня здесь переночуешь. Теперь спать. Утро вечера мудренее.

Машу провожали под Новый год. Узнать ее было невозможно: щеки расцвели румянцем, глаза горели. Все вдруг увидели то, чего не замечали прежде: у Маши длинные густые ресницы и белые веселые зубы. Счастье словно выпустило в ней на волю вторую, никому до сих пор неизвестную женщину со звонким голосом и неугасающей улыбкой.

Валя помогла Маше собрать вещи. Остальные девчата больше судачили, чем дело делали. Как раз, когда Валя последний раз окинула взглядом комнату — не забыто ли что? — пришел и Машин Николай. Маша еще больше засуетилась и, видно, совсем перестала понимать, что делать, за что браться?

Валя распределила мелкие вещи между всеми, тяжелый чемодан с неловкой улыбкой взял Николай — его явно стесняло такое шумное и многочисленное женское окружение.

Маша на ходу поцеловала комендантшу тетю Полю, смахнула слезу со щеки. Та перекрестила ее вслед, но этого Маша уже не заметила. Кроме своего Николая, она все сегодня видела словно вскользь.