Перевертыш
Шрифт:
Со всхлипом и легким завыванием захлебнулся звуком магнитофон, кто-то коротко ругнулся: «Ленка! Ну, что такое?» «Он опять пленку зажевал…» — обиженно пропищала хозяйка от двери, нагруженная грязными тарелками. «Сейчас исправим», — бодро решил кто-то, но на него дружно замахали руками: «Исправил один такой, сиди, не рыпайся, пусть лучше Андрюшка споет…»
Откуда-то появилась гитара, кто-то простучал по корпусу нечто ритмичное, подпевая: «Трам-тара-рам…» Андрей, длинноволосый, в круглых, смешных очечках, свеженьком, как с иголочки, джемперочке, принял гитару, чуть нахмурился, отбрасывая ремень, принялся подстраивать, вертя колки и дергая за струны. Образуя круг и готовясь слушать, народ обсел его, придвигая стулья, толкаясь и извиняясь. Андрею такое внимание жутко льстило, это Пан чувствовал даже не оборачиваясь, спиной. Наконец, закончив настройку, Андрей сказал: «Вот, сейчас — это…» и запел что-то иностранное, на непонятном языке, но мелодичное, приятное, отлично знакомое всем, кроме Пана, а Пан узнал только язык. Именно на таком говорила с ним мулатка, хотя и понимал он её без всякого языка, но слова были именно такие и «лав», и «гёрл», и «кисс»…
Пан слегка поморщился от не вовремя нагрянувших воспоминаний о мулатке. Стоящая рядом девушка, её зовут Мила, вдруг вспомнил Пан, спросила тихонько: «Не нравится?» «Нравится, — ответил Пан, — только слов не понимаю. В песне слова — главное, а если главное — музыка, то это уже не песня, а опера…» «Ух, ты, какой, — Мила глянула ему в глаза, и Пан едва не утонул в этой бездне светло-табачных, почти желтых, кошачьих глаз. — А я-то думала — простой-простой, а ты…»
Она шагнула из слабых, дружеских объятий Пана к диванчику, на котором музицировал Андрей, и требовательным жестом попросила гитару. Андрей как раз закончил проговаривать чужие слова под чужой мотив, и получал свою порцию восхищения. И собравшиеся недовольно загудели, зашумели, как будто Мила отбирала у них удовольствие только для себя. Но Андрей, не возражая, протянул через колени близко сидящих инструмент, улыбаясь чуть снисходительно, мол, попробуй сделать лучше, чем я. Нет, он не ревновал, зная свою славу отличного знатока языка и песен этих зарубежных артистов, покорителей сердец и кумиров миллионов, а вот что может ему противопоставить Мила?
Девушка подстроила гитару под свою песню очень быстро. Всего-то пару раз провела по струнам, дернула за колок…
«… и жить еще надежде до той поры пока — Атланты небо держат на каменных руках, Атланты небо держат на каменных руках…»
Аккуратно поставив на полку томик «советского графа», Пан уже пару минут, как оттеснил кого-то, и стоял опять возле Милы, стараясь не мешать, не задеть её работающих рук, но в тот момент ему искренне хотелось прижаться к этой девчонке в знак благодарности. Ведь он так хотел услышать что-то свое, родное, без иностранных слов и непонятных речитативов.
«Ну, это уже старье, Мила, — снисходительно улыбнулся Андрей. — Лет пятнадцать, как поют…» «Пусть, — возразила девушка, — пусть и еще пятнадцать поют…»
Мила аккуратно передала Андрею гитару и повернулась к Пану: «Пошли курить…», а за их спинами уже наперебой сыпались на исполнителя заказы — Beatlls, Rolling Stones, Eagles… Eagles… Отель «Калифорния»…
В спину будто ударило названием, стало неуютно, не по себе, и Пан побыстрее выскочил вслед за девушкой, которая по пути щелкнула выключателем почему-то в ванной, что бы слабый, рассеянный свет не мешал внезапно возникшей связи между этой девчонкой в шуршащих, невероятных клешах и странным, неизвестно как оказавшимся в их компании парнем, таким же молодым, как и все, но с глазами много видевшего и пережившего в этой жизни…
«О! что мы курим! — сказала она, заметив папиросу у Пана в руке. — Любишь быть оригинальным?»
Пан просто пожал плечами. Она прикурила от его спички длинную, белую сигарету с невероятным темным, почти черным фильтром, а он привычно пускал к потолку папиросный дым. И его, и её дым смешивался там, под потолком. И они молчали. И Пан понял, что Мила ждет, когда же он её поцелует, набрался смелости и, выдохнув изо рта очередную порцию дыма, коротко, не очень умело, прижался своими губами к её…
Она опустила сигарету в пепельницу, стоящую в середине кухонного стола и, ни слова не говоря, положила руки ему на плечи, привлекая к себе. И этот, второй поцелуй, уже длился не краткий миг, а целую вечность… под странную мелодию, доносящуюся из комнаты, под странные слова, которые не мог перевести, но понимал Пан, примерно так же, как понимал когда-то речь мулатки…
«…Mirrors on the ceiling
The pink champagne on ice
And she said «We are all just prisoners here
Of our own device».
And in the master’s chambers
They gathered for the feast
They stab it with their steely knives
But they just can’t kill the beast
Зеркальные потолки,
Розовое шампанское на льду,
И она произносит: «Мы все здесь пленники
Нашей собственной затеи».
В покоях хозяина
Всё готово для пира.
Они бьют своими стальными ножами,
Но убить чудовище не в их силах…»
И слова угасали в табачной сладости её губ, глохли под барабанными ударами его сердца… и упругая маленькая грудь прижималась к его груди, будто хотела соединиться с ним в единое целое… И мулатка лежала на постели — неподвижно, на спине, широко распахнув глаза густо-табачного цвета, и — не дышала. И Пан, еще не веря себе, трогал девушка за плечо, теплое, живое, скользил ниже по руке, пытаясь нащупать пульс, спохватывался и прижимал пальцы к шее. Пульса не было. Но не было и ледяного, мертвого оцепенения в теле. Мулатка, казалось, просто спала, но при этом и не дышала…
…И уже в комнате, среди разбредающихся по темным уголкам гостей, Мила неожиданно сказала, что споет для одного очень интересного мужчины, непонятно как очутившегося в этом времени, их времени…
«…Вот идет за вагоном вагон
С мерным стуком по рельсовой стали.
Спецэтапом идет эшелон
С пересылки в таежные дали…»
И Пан не выдержал, подошел к ней сзади, крепко, будто боясь отпустить, обнял за талию, стараясь не мешать ловко перебирающим струны рукам, и даже чуть-чуть подпел вместе со всей компанией «не печалься, любимая!..»
А Мила, перебросив за спину гитару, снова обняла его за плечи, и они поцеловались.
… В углу, на маленьком журнальном столике среди хрустальных вазочек, пепельниц, безделушек, каких-то записочек, зачетки, валялся маленький старый календарик за прошлый год с яркой, броской надписью «30 лет Великой Победы», и странные даты под ней «1941–1945»… Пан еще раз пригляделся, но календарик не исчез и цифры эти — невообразимые, страшные, суровые, горели на нем алыми. кровавыми символами…
«Мне этот бой не забыть никогда, Кровью пропитан воздух, А с небосклона бесшумным дождем, Падали зведы…»
И метались в голове строчки, никогда не слыханные или давно забытые… и металось пламя свечи… и сдавливали его плечи узкие, сильные ладошки Милы…
Она отстранилась, легко спрыгнула с его колен… «Ты где-то далеко, Сережа, — сказала серьезно, — срочно надо выпить…» И они нашли на кухне, под столом, едва початую «бомбу» с розоватым, терпким напитком. Мила скривилась: «Вермутень… но все равно, если я не выпью, сойду с тобой с ума…» И розовая жидкость окрасила стаканы. Гулкими глотками Мила выпила вино и потащила из брошенной на стол пачки очередную сигарету, а Пан достал из кармана портсигар… «Какая интересная вещь, — сказала Мила, — откуда у тебя?» Пан хлопнул металлической крышкой, доставая папироску, обстучал о тыльную сторону ладони мундштук… «Сделали», — ответил коротко. Механики в батальоне обеспечивали такими вот портсигарами всех желающих, а каждый новичок считал своим долгом первым делом обзавестись именно таким, с гвардейским значком на крышке и простой незамысловатой надписью «Шестой штурмовой батальон». И — год изготовления. В батальоне было несколько ветеранов с еще довоенными датами на портсигарах. «Это твоего отца? — заметив дату, спросила Мила. — Наследство?» Пан промолчал. А что сказать? Что это его вещь, сделанная только для него в тот год, когда девчонка еще не родилась?
«Не молчи, Сережа, — попросила она. — Хочешь, сейчас народ разойдется, я тебе еще спою? Тебе нравится? нравится то, что я пою?» «И как поешь — тоже», — улыбнулся Пан. «Тогда — наливай еще», — Мила подставила под розовую струю стакан.
В комнате, а потом и в маленькой — не развернуться — прихожей, зашумели, затолкались, переговариваясь, собирающиеся домой друзья и подруги. Ленка чуть растерянно ходила туда-сюда, провожая, получая свою долю комплиментов, как было весело, интересно… и как хорошо было бы собираться почаще… и кого-то уже без уговоров уводили под руки, толкуя, что, мол, на улице освежится и придет в себя, но не бросать же его здесь… и кто-то договаривался с кем-то продолжить праздник жизни в ближайшем открытом кафе или просто рвануть в центр, что бы побродить по Александровскому Саду…