Чтение онлайн

верная словам, простым, как вой?

5687

Овечка бедняка - так чувствую тебя я,

овечка, в чьей шерсти

я грею сердце, полное скорбями,

как боль в горсти.

А кроме - ничего. И страх меня корежит:

ведь гол и слаб бедняк -

капризом богача тебя отнимут тоже

и стану мерзнуть так.

5688

Кто же ты? Руке моей навстречу

почему не тянет руку брат?

Почему, смущенный и увечный,

убегает твой короткий взгляд?

Заперт сад. Ни тропки, ни зарницы.

Заперт сад... впусти...

До крови мне в камень колотиться

иль уйти?

Адар, 5687

http://www.youtube.com/watch?v=8mbykdTsfzo

Музыка - Шуки, исполняют Шуки и Дорит

Лишь о себе рассказать я умела...

Узок и мал муравьиный мирок:

Все напрягала тщедушное тело,

Силилась выполнить тяжкий урок.

В гору крутую ползла неустанно,

Кровью платила за каждую пядь,

Чтобы небрежным щелчком великана

Быть ради шутки отброшенной вспять.

Ах, великан из кошмарной мороки -

Страх муравьиный на веки веков...

Что ж ты зазвал меня, берег далекий?

Что ж ты солгал мне, огонь маяков?

4 Адара, 5690

Вера мне - в сердце, и в душу - мечты,

не устрашусь наготы листопада;

все принимаю, иного не надо,

осень, не справишься ты -

зелены мира крутые бока;

осень проклятая, ты далека!

11 Нисана, 5690

Он поражает, и Его же рука врачует

(Иов, 5-18)

Разила в упор, врачевать - забывала,

сметая меня в колесо, в колею...

Но что же?
– Я это сама выбирала:

и боль, и печали, и участь свою.

Я боли хотела - чистейшей, упругой,

рождающей песни, стихи и холсты,

пластающей душу, как лезвие плуга,

меняющей слезы на влагу пустынь.

В полях этой боли желтеет пшеница,

амбары стоят, принимая зерно...

И если, изранив, не лечит десница,

то я не в обиде за то, что дано...

5 Адара, 5690

В моем сердце-саду расцвел ты, -

нет растения там пышней;

в мои жилы и вены вплел ты

вязь своих ветвей и корней.

И теперь с восхода до ночи

тихий сад мой гудит, как горн...

это ты, это ты грохочешь

миллионом своих валторн.

12 Нисана, 5690

Ветер ночи холодный коснулся лица,

Ветер ночи шепнул мне: "Готовься, сестра..."

Что ж, прости мне упреки и тяжесть конца,

И отчаянье взгляда, и горечь пера.

Будь, как прежде, опорой и берегом будь,

Будь лучом, обещающим свет и покой,

В той ночи недалекой, где кончится путь,

Где возьмет меня ветер холодной рукой.

Адар, 5691

"Лишь мертвые не умрут"

Я.Ш.К.

Лишь они остались у моей межи...

Не грозят им смерти острые ножи.

На чужой дороге, на излете дня

Тихие, родные, окружат меня.

Сладки их объятья, вечно их житьё -

Что навек утратил - то навек твоё.

Наливаются кровью аорты,

И звучит по рядам шепотком:

– Я рождён в девяносто четвертом,

Я рождён в девяносто втором...

И, в кулак зажимая истёртый

Год рожденья с гурьбой и гуртом,

Я шепчу обескровленным ртом:

– Я рождён в ночь с второго на третье

Января в девяносто одном

Ненадёжном году, и столетья

Окружают меня огнём.

О. Мандельштам, “Стихи о неизвестном солдате”

Почему столетья окружают... огнем человека, рожденного в 1891 году и сформировавшегося как личность в тысяча девятьсот десятые годы? Разве не было бы логичнее совместить грань столетий с официальной временной отметкой? Нет, Мандельштам знал, о чем говорил: эпохи цивилизаций следуют своему собственному календарю. Девятнадцатый век завершился отнюдь не с боем курантов, отметивших полночь 31 декабря 1899 года. Всей сутью своей, полной надежд на светлую, чистую, справедливую жизнь, на обновление – обновление всех сортов: индивидуальное, народное, технологическое, духовное, общественное, научное, – всей этой своей сутью девятнадцатый век продолжался еще почти полтора десятилетия. Не зря многие датируют его окончание августом 1914 года (а начало – падением Бастилии в июле 1789-го).

Никогда еще за всю историю человечества самые лучшие его мечты не казались столь близкими к осуществлению. Великие открытия так и сыпались золотым дождем. Благодаря фантастическим достижениям науки и технологии резко сократились расстояния – всякие: географические, общественные, духовные, межчеловеческие. Земля вдруг стала маленькой – неудивительно, что писатели и ученые уже всерьез подумывали о когда-то немыслимо далеких звездах. Человеческое могущество казалось беспредельным: “Бог умер!..” – возвещал Ницше. “Человек – это звучит гордо!..” – вторил ему один из многих российских ницшеанцев.