Чтение онлайн

– Было ваше! – прервал чтение Хмельницкий. – Пора забыть, пан круль!..

Выговский нетерпеливо пожал плечами.

– "...не выказал достодолжного нам верноподданства, невзирая на то, что мы тебе прислали булаву, хоругвь, и наместо того, чтобы закончить комиссию согласно с составленными нашими комиссарами пунктами, не только не учинил так, но и тогда, когда мы выслали часть нашего коронного войска для усмирения бунта простого народа, который никогда к Войску Запорожскому не принадлежал, ты на это войско наступил и по нынешний день наступаешь.

Мы желали тогда, через нашу комиссию и комиссаров, до конца успокоить государство, истощенное кровавыми внутренними распрями, сущими на радость всем неверным, с которыми ты вошел в союз".

– Ты слушаешь, Богдан? – спросил Выговский, прерывая чтение.

Хмельницкий в ответ только махнул рукой. Выговский заканчивал:

– "...Мы готовы тотчас выслать послов к тебе, и мы уверены, что найдем в тебе достодолжную верность и уважение. Мы уверены в этом, поскольку сами нашею королевскою особою желаем искать способов, дабы те внутренние распри утишить.

Ян-Казимир, король польский, своею рукою, в Топорове в ночь на шестое августа года 1649".

– Покажи, – Хмельницкий поднялся, опершись на локоть, взял грамоту, пробежал тщательно выписанные строки, повторил громко:

– "Ян-Казимир, король польский..."

Мелькнула озорная мысль: «Послать бы к нему Гуляй-Дня, пусть бы трактовал с ним...» Вслух сказал:

– Наверно, и хану уже письмо послал. Теперь надо за Ислам-Гиреем крепко приглядывать.

– Парламентер ждет, – напомнил Выговский.

– А ты что советуешь? – спросил Хмельницкий.

Выговский глянул на Мужиловского и Нечая, надеясь угадать по выражению лиц их мысли, но они смотрели куда-то под ноги, и он неуверенно сказал:

– Моя мысль – надо послать ответ, что мы согласны начать переговоры и прекратить войну...

– А ты, Нечай? – обратился Хмельницкий к полковнику Нечаю.

– Я мыслю – принудить короля к капитуляции, тогда другой разговор будет. Не жаловать станет нас, а говорить с нами как с равными.

– Я тоже так мыслю, – сказал Мужиловский.

Гетман поднялся с кошмы.

– Завтра утром взять Зборов! Коронное войско добить. Парламентер пусть возвращается. Ответа не будет.

Выговский протестующе поднял руку.

– Ступай, я так сказал – и конец.

...Выговский вышел. Нечай и Мужиловский поднялись.

– И вы ступайте, отдохните... Какой там мир? О чем трактовать? – гетман вскочил на ноги. – Слабодушен стал мой писарь.

Нечай многозначительно заметил:

– Шляхетская кровь играет...

Хмельницкий поднял брови и задумчиво посмотрел на Нечая:

– Нет, друзья мои, не о мире теперь речь. Добьем королевскую армию завтра – значит наша воля добыта навеки, а мир и переговоры – только проволочка, которая даст возможность королю и шляхте подготовиться к новому рушению.

Казалось, говорил сам с собой, словно убеждал себя.

Оставшись один, невольно вспомнил беседу с казаками у костра. Теперь он хорошо знал, чего ожидают они от него. И в эту минуту, за несколько часов до нового боя, перед рассветом, возникла мысль: неужели все еще не дал достаточно воли своим казакам? Тем воинам, которые вместе с ним ходили на битвы, начиная с Желтых Вод? Сегодня их уже не десять и не двадцать тысяч, а многие десятки тысяч... Ни за что на свете ни король, ни шляхта не согласились бы всех этих воинов вписать в реестры. А разве его собственная старшина согласилась бы?

– Богдан!

Вздрогнул, услыхав голос Лаврина Капусты.

– Задумался, – пояснил, пожимая руку Капусте. – Садись, рассказывай: какие вести?

Капуста сбросил на землю мокрый плащ и шапку, сел на кошму.

– Худые, Богдан.

– Что ж, говори дальше, – приказал Хмельницкий, став перед Капустой и скрестив руки на груди. – Говори, я слушаю.

– Король послал письмо хану. К Сефер-Кази уже пробрались посланцы от канцлера. Я думаю...

Хмельницкий остановил Капусту резким взмахом руки:

– Молчи! Мне нет дела до того, что ты думаешь. Как могли пропустить гонцов к хану? Проморгали, дьявол вас побери! Куда глядели?

– Ты же знаешь, гетман...

– Не знаю, ничего не знаю. Боже мой! – закрыл лицо руками.

Словно на что-то еще надеясь, сказал:

– Неужто это так?

– Из верных уст, – твердо проговорил Капуста. И, помолчав немного, добавил:

– Он там уже недели две...

– Думаешь, удержится?

– На бога надеюсь.

– А если спросят, где тот Бельский?

– Повстанцы сожгли вместе с маетком.

– Так...

...Дождь однозвучно шумел за шатром. Перекликались часовые.

Хмельницкий вышел из шатра. Ветер хлестнул в лицо дождем и дымом костров. Не замечая ни дождя, ни горького запаха дыма, стоял он без шапки, унесясь мыслями далеко от лагеря, от этой ночи. Где-то за мраком ночи пробивался ясный, солнечный день, и он там видел себя самого, на диво спокойного и уравновешенного, такого, каким никогда себя не знавал. Это продолжалось одну минуту, и, может быть, именно это принесло ему внезапное успокоение.

Он вошел в шатер и тихо сказал Капусте:

– На заре начнем бой. Прежде, чем они сторгуются с ханом, надо добыть победу. Понимаешь?

Лаврин Капуста молча склонил голову.

Сефер-Кази-ага внимательно слушал королевского маршалка Тикоцинского.

На бесстрастном лице ханского визиря ничего не видно, но в сердце Сефер-Кази не было ни тишины, ни спокойствия. Вот и настал долгожданный час – доказать хану Ислам-Гирею, какой у него мудрый визирь. Разве найдется при других царских дворах такой разумный и сметливый первый министр, как Сефер-Кази-ага? Нет! Не найти такого.

Тикоцинский говорил торопливо. Толмач, безбровый и толстый татарин Казими, едва успевал переводить взволнованные слова маршалка. Но чем больше волновался гонец канцлера, тем спокойнее становилось на сердце у Сефер-Кази.

Сефер-Кази жмурился, от удовольствия перебирал пальцами на животе.

Теперь иначе заговорят королевские министры. Представил себе на миг разъяренное лицо Хмельницкого и укоризненно закачал головой.

Тикоцинский смущенно замолчал. Визирь махнул рукой: «Пусть гонец говорит дальше». Толмач перевел. Тикоцинский продолжал. А когда он закончил, Сефер-Кази поднялся и обратился к толмачу: