Чтение онлайн

Кубок дрожал в его руке. Багряное вино переливалось через край и липкими ручейками ползло по пальцам. <Точно кровь>, - подумал он. Перевел дух и на мгновение замолк, вглядываясь в скованные вниманием лица. Он четко видел каждое лицо, и каждое вызывало в нем одобрение или недовольство. Взгляд его был тяжел: казалось, растопленный свинец струился из глаз на всех, кто сидел перед ним. Он уже отбросил от себя сомнения и, обращаясь к Осман-аге, одновременно говорил это Нечаю, Богуну, Пушкарю, Выговскому, всем, кто, затаив дыхание, слушал его:

– Мне посол Венеции Вимина золотые горы сулил, - только бы мы с казаками против турецкого султана стали, на Черном море разбой и обиду султанскому флоту чинили, - а я Вимине сказал, что с султаном у нас раздора быть не может. И это я святым крестом подтверждаю перед тобой, посол Осман-ага.

Гетман поставил кубок и размашисто перекрестился. Осман-ага встал. Подняв кубок, гетман заключил:

– Шляхта замышляет против нас новую войну. Мы той войны не желаем, но в обиду себя не дадим. Пускай сейм утвердит Зборовский договор, а не утвердит - тогда возьмем сабли в руки. Полковники, выпьем за здоровье султанского посла, батыра Осман-аги.

Звенели кубки. Полковники пили здоровье посла. Осман-ага кланялся на все стороны.

25

...Ночью Хмельницкий вызвал к себе Выговского, Ждановича и своего двоюродного брата, Павла Яненка. Припухшие веки гетмана были красны.

– Может, утром обо всем договоримся, - робко заметил Жданович.

– Нет времени, полковник, времени нет, слушайте хорошенько. Ехать тебе, Антон, и тебе, Павло, вместе с Осман-агою в Стамбул. Ухо с ним держите востро. Птица это немалая. Сами видите - подлец из подлецов.

Гетман замолчал. Взял с тарелки моченое яблоко, пожевал. Сок сбегал по обвисшим, мокрым усам. Вытер рот. Продолжал:

– Визирю султанскому втолковывать: дадут помощь против короля, тогда и на море будет покойно.

Жданович раскрыл рот, хотел что-то спросить. Гетман сурово поднял брови и возвысил голос:

– Молчи и слушай. У меня и так голова раскалывается.

Он потер лоб кулаком, как бы что-то припоминая.

– Перебили, побей вас лихая година. Ну вот, слушайте дальше. Так и твердить: чтобы ляхам Порта веры не давала. Доказывайте им: мол, Вимину подсылали поляки, чтобы мы против Туретчины пошли. Поняли?

Жданович и Яненко закивали головами.

– Глядите. Напутаете - головы поотлетают.

Он закрыл глаза, тяжело вздохнул. Наступило молчание. Где-то в стене затрещал сверчок.

– Хорошая примета, - нарушил молчание Выговский.

Хмельницкий продолжал:

– Пустое. Не верю в приметы. Ты, писарь, вс? знаешь - и какая примета, и хорошая она или дурная. А вот отчего Гладкий и Глух болтают языками, чего они крутят, того не знаешь или знать не желаешь. Так?

Гетман повернулся к Выговскому. Тот пожал плечами, но молчал.

– Молчишь? На это примет у тебя нет. А я знаю, - сказал внезапно гетман твердым голосом, тяжелым взглядом обводя присутствующих.
– Я знаю, в голове у них зависть шумит. Гетманской булавы захотели, а Украину - хоть псам, хоть чертям, им все равно. Про меня болтают - продался, а сами только того и ищут, как бы и кому бы продаться.

– Успокойся, - сочувственно сказал Яненко.
– Что ты, брат!..

– Не могу!
– Гетман вскочил на ноги.
– Какой к черту покой? Вчера Гладкий, пьяный, похвалялся: скоро, мол, пустят Хмелю пулю в спину... А кто пустит? Он, Гладкий? Все им не по нраву. Москва им не с руки, Туретчина по вере не подходит, татары ненавистны, - а чего хотят?..

Он уже не обращался ни к писарю, ни к полковникам. Говорил сам с собой:

– Как думают край, веру и волю защитить? Боже мой, боже мой!

Он закрыл лицо руками. Замолчал. С закрытыми глазами, казалось, видел он хитрые, угодливые лица, взгляды, полные ненависти, слышал над ухом лживые, предательские слова. Тряхнул головой, отвел руки от лица. Словно отогнал от себя что-то тяжкое и непереносимое.

– Теперь самое трудное время. Стоим, как на вершине горы. Под ногами - пропасть и ветры. Удержаться надо любою ценой, пока буря пройдет. Удержаться. Все эти союзники об одном мечтают - как бы раздор посеять между нами и Москвой. Тщетно! И от своего не отступлюсь. Головы буду рубить, на кол сажать, а не отступлюсь.

Он помолчал и, вздохнув, добавил:

– В Стамбуле добиваться, чтобы хану строго приказано было с поляками без нашего ведома соглашений не заключать и чтобы нам помощь подавал. Станет визирь про Москву спрашивать - посылали ли мы своих послов, каковы намерения наши, - от ответа уклоняться. Говорить так: <Вера у нас одна, народ братский, обиды друг другу не делали, думаем жить в мире...>

– Поняли?
– Он взял с тарелки еще одно яблоко, пожевал и ободряюще кивнул головой Ждановичу.
– Вот погодите, друзья. Будет так, как задумано мною. Народ русский станет плечом к плечу с нами, помощь подаст. Не бывать такому, чтобы брат брату в злой беде не помог.

– Войны никто не хочет, - отозвался Жданович.

– И все равно не миновать ее ни нам, ни им.
– Гетман встал, доел яблоко, сплюнул в кулак семечки и выбросил в открытое окно.
– Хватит. Ночь коротка, всего не переговоришь. Завтра утром отправляйтесь. Глядите - что приказал, того и держаться. Нужда будет - шлите гонца.

Попрощались. Он остался один. Погасил лампадки. Подошел к окну, налег грудью на подоконник. В пруду квакали лягушки. Звезды мерцали в небе. Перекликалась стража за стеной:

– Слушай!
– кричал кто-то басом, и другой голос тотчас отвечал:

– Слушай!

И ему тоже захотелось сказать в ночь, в небо, в широкие, манящие просторы земли это короткое и полное таинственного значения слово: <Слушай!> И сами по себе губы его прошептали это слово, и он понял, скорее ощутил сердцем, что и в эту ночь, как и во все другие ночи до того, он тоже стоит на страже и тоже <слушает>. Что и кого - это Хмельницкий хорошо знал.

...Казначей Крайз сидел на корточках под самой стеной гетманской опочивальни. У него давно онемели ноги и ломило поясницу. Сквозь кусты он видел тень гетмана в раскрытом окне. Он слышал все, что было говорено. Крайз ждал, пока гетман закроет окно. Ждать пришлось долго. Наконец звякнули рамы. Крайз посидел еще с минуту. Опасливо огляделся по сторонам и встал. Осторожно вышел на тропку и пошел к черному крыльцу. У крыльца его остановил караульный:

– Кто идет?

– Я!
– отозвался Крайз.

– А, это вы, пан казначей!
– узнал караульный.
– Что не спите так поздно?

– Не спится, казак. Сон бежит от меня.
– Зевнул и начал подыматься по ступеням.

...Перед рассветом к Чигирину подъехал перекопский мурза Карач-бей, посол хана Ислам-Гирея.

У городских ворот мурзу остановили казаки. Татары кричали:

– Тотчас отворить ворота! Перекопский мурза к пану гетману по неотложному делу!

Казаки сонно зевали. До восхода солнца никому не велено отпирать ворота, пусть мурза ожидает у ворот. Татары подняли крик. Казаки разбудили есаула. Есаул Лисовец в ту ночь был дежурным по городу. Он вышел за ворота, спросил: