Чтение онлайн

Живя в Германии, Эльбрус подрабатывал в типографии своего брата, одно время жил у него и в результате приобрел навыки опытного наборщика, метранпажа, оформителя книги. Там же, в Берлине, стал членом КПГ, что соответствовало убеждениям его революционной юности и темпераменту. Хотя он никогда прямо не говорил об этом, но, по некоторым его намекам, полагаю, что он выполнял и некоторые разведывательные функции для СССР, так как жил в Германии не под своей фамилией, а в качестве немца. К концу его пребывания в Германии начал поднимать голову фашизм. Будучи членом КПГ, Эльбрус успел принять самое активное участие в схватках коммунистов с фашистами во время митингов и демонстраций. Озорной и отчаянный, он вместе со своими товарищами выкидывал немало штучек. Он рассказывал мне, как во время очередной избирательной кампании в рейхстаг, вместе с товарищами привязал на одной из центральных площадей Берлина барана, прикрепив к его рогам свастику и надпись: «Голосуйте за меня!» В другой раз мой будущий муж прославился тем, что при очередном разгоне коммунистической демонстрации или митинга в отличие от аккуратных немцев, убегавших от полиции по дорожкам сквера, побежал по газону, на который полицейские не осмелились ступить, и таким образом скрылся от преследования.

После всех этих подвигов в 1928 году Эльбрус был отозван в Москву. Здесь он работал сначала в Первой Образцовой типографии, а затем, когда я с ним познакомилась, — в Моспартиздате, где возглавлял отдел оформления книги, получая партмаксимум: триста рублей, что считалось относительно высокой зарплатой. Искренний революционер, большевик, долго живший вдалеке от родины и безоговорочно веривший в правоту всех действий Советского правительства, идеалист, убежденный в скором торжестве социализма, он очертя голову ринулся в новую жизнь, не зная брода. В 1929 году он работал уполномоченным по проведению коллективизации, затем — в журнале «Красное студенчество» в качестве его редактора и оформителя, где и познакомился с Лилей. Воспитанный на современном левом искусстве, поклонник Маяковского и Мейерхольда, противник старого искусства и литературы, он очень быстро примкнул к левой группировке деятелей искусства «Октябрь» и некоторое время исполнял должность ответственного секретаря. Там он познакомился с Маяковским, известными художниками Моором, Черемных и другими, с архитекторами Весниными, Мейерхольдом, Эйзенштейном, которого боготворил. Это участие в «Октябре» дорого обошлось ему в последующие годы. К тому времени, когда я встретила Эльбруса, «Октябрь» был давно распущен, Маяковский застрелился, РАПП и РАПХ охотились за всеми инакомыслящими, которые вели лишь арьергардные бои. Но Эльбрус еще верил в торжество справедливости, считал, что эта «охота за ведьмами» плод отдельных буржуазных и реакционно мыслящих людей, был исполнен оптимизма и умел радоваться жизни.

Таким оказался мой избранник! Его жизненный путь до нашей встречи был во всем противоположен моему. С первых же дней нашего знакомства между нами начались жестокие споры: он восхвалял Маяковского, не знал и не любил Пушкина, я же — как раз наоборот. Он восхищался театром Мейерхольда и высмеивал Художественный театр, я же ни разу не была у Мейерхольда и не хотела туда идти. Зато мне нравился Художественный театр. Он свято верил тогда в истинность процессов вредителей, в величие коллективизации и индустриализации. Я же, хотя и признавала необходимость последних, сомневалась в обоснованности первых. Мы спорили непрерывно и по всякому поводу, что тоже было одной из причин моих колебаний в связи с замужеством. Но вместе с тем меня покоряли его искренность и энтузиазм, то, что он был человеком нового мира, созданным и выращенным революцией. Если бы все ее адепты были такими же, как он, то ее можно было бы безоговорочно принять. Больше же всего меня покоряла его беззаветная, нежная, заботливая любовь ко мне, дружеское отношение, исходившая от него ласка. С первых дней знакомства он проникся всеми моими тревогами и заботами. Главное — очень хорошо понимал мою жажду учиться. Уговаривая меня выйти за него замуж, он повторял мне, что тогда я смогу учиться, что мне не надо будет работать, так как он зарабатывает достаточно. В одну из наших размолвок, я, чтобы отвратить его от себя и не желая обманывать, рассказала ему о своем папе, о дяде — Мартове. Но это не оттолкнуло его. В следующую нашу встречу он сказал мне, что посоветовался с каким-то своим товарищем, работавшим в НКВД, и тот сказал, что ничего страшного в этом нет, и он может жениться. Я до сих пор не знаю, была ли это правда или выдумка, чтобы сломить мое сопротивление. Однако меня немного успокоило.

Выходя замуж за Эльбруса, я мечтала о том, что вырвусь, наконец, из заколдованного круга моих семейных неурядиц, что кончится двойственность моего существования, что он введет меня в новый, светлый мир, снимет с меня пятно изгоя и я смогу жить как все, легко дыша и не раздваиваясь. Конечно, оставался папа, но у него была другая семья. Кроме того, я надеялась, что мытарства его кончились. Как раз к моменту моего замужества он вышел из Верхнеуральского лагеря и поселился с Шурой и Левой в Уфе, устроился там на работу, намеревался жить тихо, избегая новых арестов. Я думала, что все образуется и здесь.

Папа в письмах не скрывал, что огорчен моим замужеством. Его смущало, что я вышла замуж за коммуниста, по его понятиям, идейного противника, а может быть, он ревновал меня к новой жизни. Однако никаких упреков мне не сделал.

Мне же мое замужество не принесло желанного покоя. Чем дальше, тем больше возникало сложностей в жизни моего мужа. Ему предстояло расплачиваться и за долгую жизнь за границей, и за членство в КПГ, и за участие в «Октябре». Время не щадило нас. К тому же он был человек страстный, всегда боролся за справедливость, бросался в бой ничего не боясь, постоянно вызывая огонь на себя и приобретая все новых врагов. Поэтому после первых двух лет относительно спокойной жизни, я вновь оказалась в водовороте постоянных тревог, страхов и новых для меня забот.

Когда мы поженились, Эльбрус еще вел последние, безнадежные бои за внедрение изобретения, сделанного им вместе с его закадычными друзьями Зямой Амусьевым и Галей Гладышевой, которые скоро стали и моими друзьями. Еще работая в Первой Образцовой типографии, он организовал из них «Первую бригаду по оформлению массовой книги», продолжавшую работать и в Моспартиздате. «Первая бригада» предлагала новый, конвейерный способ печатания книг, крайне удешевлявший и ускорявший процесс производства. Кроме того, они предложили новые методы оформления книги, сообразно которым внутренний текст, особенно в массовой литературе, должен был быть набран различными шрифтами, украшен заставками и т. п. Это подчеркивало особо важные места. Той же цели была подчинена цветовая гамма издания. В итоге все служило единой цели — сделать книгу доходчивой и легко читаемой даже для малоподготовленного читателя. Идея конвейера, очень прогрессивная в то время, как и всякие почти изобретения, натолкнулась на ожесточенное сопротивление ОГИЗа. После жестокой и неравной борьбы эта идея была похоронена и только в наши дни обрела второе рождение, а вместе с тем и полупризнание первенства в этом деле «Первой бригады». Что касается новой системы оформления книг, то она тоже встретила активное сопротивление художников-графиков старой школы — Кузьмина и ряда других. Впрочем, в первые годы нашей совместной жизни «Первая бригада» еще кое-что делала в этом плане, и в общем удачно: ею был оформлен в новом стиле ряд книг в Сельхозгизе, знаменитая речь И.В.Сталина «Шесть условий экономического развития страны», доклад Сталина на XVII съезде партии и ряд других работ. Но и здесь развить успех не удалось.

Вскоре после нашей женитьбы деятельность «Первой бригады» прекратилась, Эльбрус стал работать как художник. Но заработать этим было трудно, так как ему редко давали работу как «леваку», тем более что он не признавал взяток за получение работы, что уже начало входить в моду. В отличие от Телингатера, который тоже был причастен к «Первой бригаде», а впоследствии стал знаменитым художником-графиком, Эльбрус, более талантливый, не обладал такой большой настойчивостью в работе, часто отрывался от нее ради общественных дел, помогая другим, забывал о себе. Тогда по молодости лет я этого не понимала, мне это даже нравилось. Когда же позднее я поняла тот ущерб, который он причиняет себе, то пыталась направить его на путь совершенствования мастерства, но это было очень трудно как в силу неистребимого общественного инстинкта моего мужа, так и в силу тех суровых испытаний, которые все время посылала ему судьба. Всю жизнь, почти до последнего вздоха, он жил для других, забывая себя, зарывая свой талант в землю. Сын революции, он ничего не получил от нее, кроме своего образования и жестоких разочарований, о которых я скажу дальше.

Однако в первый год нашей совместной жизни мы оба были заняты другим: моим устройством на учебу. Весной 1934 года вышло правительственное постановление о возвращении прав гражданской истории, как важного и даже необходимого предмета в школе, о создании всюду прикрытых в 1930–1932 годах исторических вузов, в том числе и в Московском университете. И я загорелась желанием стать историком хотя до этого мечтала заниматься историей литературы, но теперь вдруг поняла, что в наш бурный, исторический век надо быть историком. И мы с Эльбрусом решили, что я попытаюсь поступить на исторический факультет МГУ. Туда предстояло сдавать много экзаменов: по алгебре, геометрии, физике (?), по русскому языку и литературе. По истории экзамена не проводили, так как в школе не было такого предмета, не было и учебников. Экзамены не смущали меня, фамилию я носила новую — Гутнова, не столь одиозную, муж — коммунист. Имелись все основания попытать счастья.

Летом Эльбрус повез меня в Орджоникидзе представить своим родным (о чем я уже рассказала). Оттуда мы поехали в горы, в Цейскую долину и провели там счастливые полтора месяца в горном простеньком санатории вблизи Цейского ледника, среди высоких снежных пиков. Впервые я увидела тогда горы во всей их красе, умывалась холодной водой пенистой реки Цей, стекавшей с ледника, собирала ягоды в окружавшем нас лесу, любовалась восходами солнца, окрашивавшими в пурпур вздымавшиеся над нами вершины, с любопытством смотрела на массовые осетинские пляски на поляне, которыми развлекались обитатели санатория, слушала их красивые хоровые песни. В то же время я готовилась к экзаменам, а Эльбрус рисовал. Чтобы поступить в институт, к этому времени я ушла с работы. Даже новые впечатления не отвлекли меня от подготовки.

Это был один из счастливых, спокойных моментов нашей жизни. К этому времени мы с Эльбрусом уже привыкли один к другому, научились уважать мнения друг друга, перестали так отчаянно спорить. Нам было хорошо вместе.

В августе мы вернулись в Москву и начались экзамены. Я выдержала их, если не на «отлично», то на «хорошо», однако меня опять не приняли. Да и наивно было ожидать иного: моя девичья фамилия значилась в анкете, так же как и имя моего папы. На истфак же принимали проверенных из проверенных партийцев и комсомольцев, рабочих и колхозников, рабфаковцев и ребят с производственным стажем. Я была в отчаянии, Эльбрус и мама утешали меня как могли, но, по сути, тоже понимали, что игра проиграна. И тогда моя мама решилась на отчаянный шаг: добилась приема у А.С.Енукидзе, которого хорошо знала и который в то время занимал важный пост секретаря ВЦИКа. И мы пошли с ней к нему. Я близко увидела большого, высокого человека с рыжевато-седой шевелюрой и добрым взглядом. Он хорошо принял маму, расспросил, как она живет, где папа, и затем спросил, по какому мы пришли вопросу. Тут мама предоставила слово мне, и я, волнуясь и сбиваясь, объяснила ему мою просьбу. Он ласково посмотрел на меня и сказал: «Ну мы постараемся этому делу помочь». На этом аудиенция окончилась. А через несколько дней меня вызвали в Министерство просвещения к тов. Габибулину, и он объявил мне, что меня зачисляют на истфак «кандидатом», т. е. условно, на полгода, и, если я покажу свои успехи и общественное лицо, меня зачислят окончательно. Полгода я лезла из кожи, чтобы получать «отлично» по всем предметам, не отказываясь ни от какой общественной работы. И, наконец, в январе 1935 года стала полноправной студенткой истфака. Одна из главных целей моей тогдашней жизни была достигнута. За это следовало благодарить Эльбруса, который не задумываясь обрек себя на то, чтобы пять лет содержать жену-студентку, терпеть ее постоянную занятость и малые заботы о себе. Не меньшей благодарности заслуживала и мама, которой дорого стоил ее визит к А.С.Енукидзе, который вскоре исчез в страшной бездне 1937 года.

К этому времени мама снова заболела, у нее опять появились признаки туберкулеза и, хотя ей было всего пятьдесят два года, мы решили, что ей надо уйти с работы. В эти мирные годы ей удалось за свои революционные заслуги получить очень, правда, небольшую персональную пенсию. Так что главная тяжесть содержания семьи легла на Эльбруса. Он не роптал. За это время он сумел подружиться с мамой, и с тех пор у них всегда сохранялись хорошие, добрые отношения. Она постепенно привязывалась к нему, а он стал называть ее «мамой». Знал, что в ином случае я буду с ним ссориться, да и у мамы моей был прекрасный характер и много мудрости.