Чтение онлайн

Справедливость Ждан относил к разряду случайных величин, таких как, например, счастье, на которые человек повлиять не в состоянии и которые поддерживают хрупкое вселенское равновесие в какой-то иной плоскости, не пересекающейся с плоскостью человеческого бытия. Однако определить справедливость казалось ему ещё сложнее, нежели счастье, так как в отличие от последнего, видимая её часть всегда сравнительно невелика, точь-в-точь как у пресловутой замаячной дороги – всего-навсего какой-нибудь отдельный фрагмент, по которому очень сложно судить о целом.

Правда дорога, в этом отношении, являлась более предсказуемой: здесь было совершенно неважно насколько ты продвинулся вперёд, в начале ты или в конце пути – всё также блестит под твоими ногами перламутровой полосой её проходимая твердь, для которой безразлично всё то, с чем ты связываешь всякий свой шаг по ней – со счастьем, со справедливостью, с важностью и необходимостью своего пути, наконец. Невдомёк тебе, идущему, что для неё ты имеешь какую-то ценность лишь тогда, когда в твоей душе и в твоих мыслях она может увидеть себя как в зеркале и, возможно, что-то изменить в себе самой. И не тебе, идущему, что-то изменить в ней, изменить, влекомому своим обманчивым счастьем, ложно понятой справедливостью и руководствуясь неверным курсом своего жизненного пути.

Обо всём об этом, пожалуй, Ждану поведал застенчивый артист в чёрном фраке и широкополой шляпе или же нет – вошедший без приглашения настырный солнечный бог, а может, эти мысли принесли ему рассветные проникающие лучи, превращающие в ничто всё, за что так отчаянно цепляется наше воображение.

Ждан осторожно переступал через заросшие мхами дорожные разломы, невольно сожалея о разрушении того, чего ему так и не случилось понять, чего он даже не попытался изучить, исследовать и с чем ему так и не удалось вступить в диалог. А могло ли быть как-нибудь иначе? Воспринимая окружающее и стараясь его постичь, Ждан обычно наделял его своим собственным внутренним голосом, дарил ему частицу своей души, предполагая в нём такое же сознание, такую же способность воспринимать и мыслить, поскольку в противном случае, ни о каком контакте, ни о каком диалоге не могло быть и речи.

Дорога же, напротив, затягивала и подчиняла, казалась самодостаточной и независимой от человеческого произвола, и всё это несмотря на то, что Ждану удалось вмешаться в её существование, нарушив безукоризненное перламутровое полотно. Только кто может поручиться, что разрушая внешнее, непонятое и даже враждебное, мы в первую очередь не разрушаем сами себя? И возможен ли такой путь, на котором можно не мять травы, не губить цветов, не вытаптывать муравьиных троп? Возможен ли маршрут, не проходящий по чужим жизням, путь, без неосознанных и невольных разрушений того, что тебе не принадлежит и что от тебя не зависит.

Ждан отвёл глаза от новообразованных ветвистых трещин, в обнажившейся глине которых то там, то здесь уже взошли диковинные северные цветы, опирающиеся своими венчиками на нежнейшие кудрявые мхи и посмотрел вдаль, туда, где на бледно-голубом горизонте ещё сияла размытая перламутровая полоса.

– Разумеется, есть такие пути, но человек их никогда не выбирает. – Услышав свой голос, Ждан догадался, что с ним снова разговаривает море, ибо не было в сказанном ничего такого, что обычно вкладывают в слова люди – ни желания что-то доказать, в чём-то убедить или дать почувствовать справедливость произносимых фраз.

– Но как же пути святых, подвижников, пути праведников?

– Нет, это не то, о чём ты спрашиваешь. Проблема исключительного выбора существует лишь для невовлечённых. Её нет для выбирающих, и она не столь обособлена, как это может показаться со стороны.

– Тогда может сердце способно служить нам компасом для выбора своего пути?

– Не всегда, выбор пути нельзя доверять сердцу. Выбирай те пути, на которых можно хорошо рассмотреть то, что находится рядом, а не то, что позади тебя или впереди.

– Это значит, что нельзя жить прошлым или будущим?

– Прошлое принадлежит не только тебе, будущее пока не принадлежит никому, лишь настоящим ты вправе распорядиться, распорядиться настолько, насколько оно тебе это позволит.

Но спрашивал ты о другом. Посмотри туда, где среди каменной пустыни вьётся дорога. И то, о чём ты прежде спросил, людям попросту ни к чему, поскольку они не живут в пустыне.

Последние слова Ждан воспринял совершенно буквально. Возможно, оттого, что так и не смог их понять и усмотреть в них искомый ответ на свой вопрос, а может из-за возникшей вдалеке одинокой фигуры, которая неожиданно отделилась от каменной пустыни и устремилась ему навстречу. «Нет, всюду жизнь, даже в пустыне», – хотел возразить Ждан, глядя на приближающегося человека, только слово «жизнь», против обыкновения, смутило его своей расплывчатостью и неопределённостъю. Достаточно ли просто мыслить для того, чтобы считать себя живущим? Мыслить – как и о чём? Если необходимо мыслить как Декарт, то может быть, большинство из нас, почитающих себя живущими, на самом-то деле и не существуют. Что-то подсказывало Ждану, что жизнь невозможно воспринимать отвлечённо, обособленно, что живое существо неразрывно связано со своим окружением и может существовать только до тех пор, пока не вступит с ним в непримиримый конфликт. Даже если предположить, что любая жизнь состоит из множества жизней-блиц, в каждой из которых приходится осваиваться и приноровляться и в каждой из которых существуют свои условия и свои правила.

Сколько их, этих жизней-блиц уже промелькнуло перед ним, Ждан не знал, но был твёрдо уверен в том, что такое, не имеющее целостности бытие является необходимым условием какого-то общего природного закона, определяющего как судьбы живущих, так и течение времён. Под диктовку этого закона проистекает любая человеческая жизнь, берущая своё начало в одной обособленной вселенной и переходящая затем через иные миры, почти никак не связанные между собой. В одной из этих вселенных, и она самая первая по счёту, вечно сияет под оранжевым солнцем несменяемый день, здесь обратимо время и никто и никогда не умирает. Воздух наполнен летающим тополиным пухом, разноцветными бархатными бабочками и янтарными пчёлами, по земле ползают красивые изумрудные жуки и бегут куда-то ручейки муравьёв. Пространство подвижно, разомкнуто, оно неудержимо принимает в себя всё новые и новые объёмы, разбегаясь зыбкими горизонтами вслед за уплывающими задумчивыми облаками.

– Тик-так, тик-так, – даёт о себе знать уже иной мир, в котором сознание впервые способно ощутить течение времени. Пробудившееся время ещё беззаботно и неторопливо, его непостижимая стихия пока никак не обнаруживает свой нрав. У большинства предметов здесь не существует названий и за всяким событием прячется тайна, поэтому воображение непрестанно занято множеством влекущих «почему», благодаря которым выстраивается память, формируются чувства и обретается особый, внутренний мир, изначально не противостоящий и не спорящий с миром внешним. Смогла ли почувствовать душа произошедшие перемены и новое, открывшееся ей измерение? Скорее всего, нет. Слишком много вокруг света, слишком прозрачны и невесомы тени, прекрасны деревья и цветы и невозмутим мир, до краёв наполненный безмолвным ликованием и повсеместным самоутверждением бытия.

Глаза легко привыкают к свету, и когда однажды вместо оранжевого солнца появятся разноцветные звёзды, взгляд неизменно обратится навстречу их прерывистым лучам, оставляя без внимания целое царство теней и мерцающего полусвета. Теперь, отныне и навсегда, их сияние становится символом надежды для любого из нас, знаком мечты и судьбы, посланием на неведомом языке, заключающем в себе все сокровенные таинства бытия и абсолютные истины, к которым стремится прикоснуться душа. В этой вселенной звёзды расположены очень низко, почти над самой головой. Кажется, что их можно достать руками, в то время как само небо расположено гораздо выше, там тлеют туманности и тускло сочится тяжёлым светом холодный эфир. Внизу, где ещё совсем недавно лежала цветущая земля, теперь простирается неровный зелёный ковер, на котором пушистыми островами колышутся изумрудные леса, благородным глянцем серебрятся кусты и тянется вверх со дна водоёмов зелёная мишура водорослей. Счастливая зелёная страна, только смущает бессчётное количество зовущих дорог, перед которыми сложно не растеряться. Все они начинаются в зелени трав и листвы, переливаются розовыми и жёлтыми камешками, горящими как украшения, белеют знойной глиной и стремятся быстрыми змейками к дымчатому горизонту. Там, из его лиловой дымки вырастают волшебные картинки будущего, лёгкие, как перистые облака, умиротворяющие, как морской штиль, загадочные, словно крылья бабочки.

Нет ничего прекраснее этой зелёной земли и нет ничего приветливее её, даже если она привечает не только тебя. И верно: если раньше ты не замечал вокруг себя никого, кто бы не составлял с тобой единого целого, то теперь ты с удивлением обнаруживаешь, что рядом с тобой множество других людей, отличных от тебя, ничем на тебя не похожих, и их никак не меньше, чем тропинок и дорог, которые окружили тебя со всех сторон. Пока ещё ничто не ограничивает твой выбор и не существует ничего такого, чего бы ты был не в состоянии преодолеть, лишь всё ускоряющееся время неудержимо полнится своим приращением, и оно оказывается окрашенным как-то иначе, чем весь остальной окружающий тебя мир. Ты чувствуешь, что время отсчитывает секунды быстрее, нежели успевает биться твоё сердце, и эта разница чутко отзывается в душе волнующим трепетом ожидания. Ожиданием праздника, предвосхищением карнавала. Словно бы тебе было заранее известно, что вскоре всё заговорит на языке любви: и земля, и огонь, и вода, и небо. И тени окажутся пропитаны светом, и струящийся отовсюду свет будет звенеть бесшабашной радостью и весельем. Даже само счастье сведёт воедино все перекрёстки дорог, дабы ты не смог разминуться с ним и исполнит только для тебя чудесную фугу на своём волшебном клавесине. И чёрное будет белым, и ты сможешь увидеть лучистую улыбку удачи, услышать завораживающий голос мечты, а тёмные лики бытия где-то забудут свои уродливые маски. Сколько ещё раз душа, пытаясь обмануть время, будет возвращаться в этот удивительный мир, пытаясь найти всё это снова, вновь прикоснуться к мечте и услышать музыку счастья. Так рождается ностальгия по прошлому и обособление твоего внутреннего мира от внешнего, в котором тёмные лики бытия вновь наденут свои будничные маски, а цвета и формы снова наполнятся своим привычным содержанием. Но как же отучить слух от волнующих нот волшебного клавесина – душа противится такой утрате, и мы ещё долго и настороженно вслушиваемся в гнетущую немоту, пытаясь если не услышать чудесную музыку счастья, то хотя бы обнаружить где-нибудь его стремительные шаги. Эту музыку невозможно забыть, её волнующие аккорды порой мы узнаём в шуме ветров, прибое моря, шелесте листвы, но чем ярче и проникновеннее звучали её ноты, тем сложнее привыкает душа ко всему, что присуще иным мирам и другим временам. Но пока стремится к невозможному душа и напряжён наш слух, внешний мир ещё способен радовать и удивлять, способен находить для нас на теряющей краски земле зовущие дороги и открывать поверх снегов и пустынь манящие горизонты. Только так будет не всегда.