Чтение онлайн

Следует в целом прокомментировать провозглашенные цели этих трех центральных банков. Первая из них, контроль над инфляцией, наводит на размышления: банки стараются скорее стимулировать рост цен, чтобы он достиг 2 %, и Япония – не единственное место, где эта цель пока не достигнута. В Европейском союзе между маем 2015-го и маем 2016 года этот рост был равен – 0,1 %, в США – 1,1 % (август 2015 – август 2016 годов). На самом деле, инфляция пришла на рынки недвижимости, а также на финансовые рынки с характерной для них повышенной неустойчивостью. Борьба с этой инфляцией предполагала бы со стороны центральных банков прекращение политики колоссальных вливаний ликвидности в финансовый сектор. Вторая цель, носящая более общий характер, – стабильность финансовой системы – остается целью, как говорится на жаргоне экономистов, «долговременной» (читай: недостижимой). На деле же огромные денежные массы, вбрасываемые в финансовый сектор, лишь способствуют манипуляциям как процентными ставками, так и ценами на акции и облигации, что приводит в конечном счете к хронической нестабильности финансовых рынков. Третья цель, которую ставит себе только ФРС, – это полная занятость. Согласно официальной статистике, эта цель кажется близкой к достижению, но, учитывая объем скрытой безработицы и неполной занятости, она выглядит весьма «долговременной». Результаты, достигнутые центральными банками, пока весьма умеренны.

Вернемся в Европу 1914 года, когда президент Французской республики Раймон Пуанкаре провозгласил лозунг о «Священном союзе», подхваченный многими политическими деятелями: Францию «героически защитят все ее сыны, и ничто не разрушит Священный союз [народа] перед лицом врага» [31] . В 2014 году речь идет совсем о другом союзе, которым гордятся наши правительства: о банковском союзе, призванном стабилизировать европейские банки. Достижение более чем умеренное, если учесть, что этот союз может спасти только два банка среднего размера и что он начнет функционировать более или менее удовлетворительно не раньше 2025 года. Пока не оздоровлена финансовая система и размеры банков не сокращены до приемлемых, так чтобы ни один из них не мог назваться «системным», и пока они не располагают более существенным уровнем собственных капиталов, – такой тип банковских союзов останется ложным решением, полезным исключительно для коммуникации внутри брюссельской администрации [32] . Именно системный характер национальных банковских лидеров и опасен, ибо в особо критические моменты подвигает правительства перекладывать расходы на спасение банков скорее на плечи налогоплательщика, чем на владельца акций и облигаций, под предлогом, что это якобы сокращает риск дефолта или банкротства. Однако обязывать налогоплательщика без всяких компенсаций платить по счетам банков, хотя в их трудностях он совершенно не виноват, во-первых, несправедливо и, во-вторых, ведет к обеднению населения.

Защитить налогоплательщиков и предусмотреть ответственность держателей акций и облигаций – это и означало бы создать финансовую систему из банков разумного размера, способных принять всю полноту ответственности, то есть объявить о реальном банкротстве, если их стратегия оказалась слишком рискованной.

Как уже говорилось в начале главы, попытки удовлетворить финансовые рынки проходят через принятие правительствами планов по установлению режима жесткой экономии. Финансовые рынки реагируют на них позитивно только в том случае, если они действительно строги. В обратном случае рынки представляют их слишком запоздалыми или слишком поверхностными. Может быть, чтобы ублажить их, следует снизить заработки европейских рабочих до уровня вьетнамских или индийских, чтобы Европа, наконец, обрела конкурентоспособность? Полно! Такая политика по-настоящему опасна. Она прекаризирует занятость и обедняет работников. Еще шаг, и ради удовлетворения финансовых рынков мы вернемся к началу XIX века, в эпоху без пенсии, без социального страхования…

Парадоксально, но факт: финансовые рынки, столь одержимые проблемой стоимости рабочей силы, должны были по этой логике весьма встревожиться по поводу перегибов в окладах и премиях некоторых директоров банков или компаний (см. следующую главу). Им стоило бы плотнее заинтересоваться непомерными дивидендами и тем, во что они обходятся фирмам. Но нет, этим проблемам уделяется куда меньше внимания.

Желание ограничить влияние финансовых рынков воспринимается как кощунство. Почему? Различные институции из кожи вон лезут, чтобы – без особого, впрочем, успеха – успокоить рынки, которые им предстают как иррациональные, как только они реагируют падением на вроде бы хорошие новости. Но разве сами эти институции не проявляют себя тем самым как вполне иррациональные? Если, как тому учит современная теория финансов, финансовые рынки часто ведут себя иррационально, то пытаться их усмирить – не только иллюзорно, но и способствует их тенденции к иррациональности.

Но кто скрывается за финансовыми рынками? Электронные боги современной эпохи, чьи не подлежащие обжалованию приговоры появляются в режиме реального времени на наших экранах? Нет, все прозаичнее. Могущественные участники процесса, такие как инвестиционные банки и хедж-фонды, манипулируют (или по крайней мере пытаются манипулировать) эти ми же рынками, чтобы преумножить вложенные деньги. Эти действия вызывают колебания биржевых курсов, кажущиеся случайными, и загоняют экономику на опасные виражи.

Сама задача успокоения финансовых рынков, пока на них господствуют такие акторы, тщетна. Когда финансовые операции производятся с нарастающей частотой (теперь счет идет на миллионные доли секунды), доход приносит не стабильность, а нервозность курса.

Впрочем, у населения эти процессы вызывают ощущение бессилия. Политических лидеров выбирают на базе их программ, которые, как правило, тихонько задвигаются на второй план, а то и вовсе снимаются с повестки, если имеют несчастье не приглянуться финансовым рынкам, чье могущество фактически противоречит фундаментальным принципам демократии.

В 1966 году, в ходе пресс-конференции в Елисейском дворце генерал де Голль заявил: «Политика Франции не делается на бирже» [33] . Приходится признать, что эта глава истории ушла в прошлое. Отныне сами электронные финансовые рынки задают экономические, финансовые, а следовательно, и социальные ориентиры для всей страны! Руководители, правые они или левые, должны неизменно проводить одну и ту же политику – политику финансовых рынков. Такое положение тревожно напоминает какую-то форму диктатуры.

Начало ноября 2011 года. Георгиос Папандреу, тогда еще премьер-министр Греции, посмел назначить референдум, чтобы его соотечественники смогли высказать мнение о финансовой помощи, предложенной их стране взамен на установление режима жесткой экономии. Через несколько дней он был вынужден уйти в отставку. Однако в рамках демократического общественного устройства желательно, чтобы не только греки, но и немцы, французы и др. имели право высказаться по поводу вопросов, прямо их затрагивающих, и могли вынести совместное решение об использовании государственных средств! В 2014 году МВФ объявил о прекращении кредитования Греции, пока не будет сформировано новое правительство, что было намечено на январь 2015 года. Европейский союз оказывает не меньшее давление. Еврокомиссар по экономике Пьер Московиси регулярно предупреждал: «Греция должна соблюдать свои обязательства и предпринять необходимые для этого реформы». Для Вольфганга Шойбле, немецкого министра экономики, никакой реальной альтернативы реформам в Греции просто нет. Сразу после выборов рейтинговое агентство Moody’s объявило, что победа СИРИЗА «негативно отразится на перспективах роста» экономики (Reuters, 27.01.2015), а президент Европейской комиссии Жан-Клод Юнкер предупредил: «Не может быть демократического выбора против европейских договоров». У Тройки (объединяющей Европейскую комиссию, Европейский центральный банк и Международный валютный фонд) своеобразное видение демократии: их требования должны превалировать над выбором избирателей. Граждане могут голосовать, но, как бы они ни проголосовали, правительства обязаны соблюдать определенные «рекомендации». Иначе предупреждения, а потом и угрозы посыпятся на нацию, посмевшую задуматься о возможности пересмотра и частичной отмены своего долга, тогда как он в значительной степени был вызван финансовой и налоговой политикой, как правило, навязанной из европейского центра.

25 января 2015 года новое греческое правительство было избрано на основе отказа от диктатуры финансовых рынков и от давления Тройки. Эта дата стала началом своеобразного ползучего госпереворота [34] . Как объяснил в апреле того же года Янис Варуфакис, тогдашний министр финансов Греции, «правительство столкнулось с государственным переворотом особого типа. На дворе не 1967 год, поэтому на нас наступают уже не танки, а банки». К ним можно смело добавить саму Тройку и рейтинговые агентства. Через неделю после референдума 5 июля 2015 года, то есть после отказа от соблюдения предписаний, исходящих от этих институций, правительство в конечном счете подтвердило политику жесткой экономии своих предшественников. Греция и ее демократия объявлены неправомочными и помещены под опеку. В отсутствие настоящих переговоров выбранное в январе 2015 года правительство было вынуждено безоговорочно капитулировать и пойти на многочисленные уступки, включая отказ от пересмотра программы приватизации предыдущего правительства, отсрочку повышения минимальной зарплаты и повышение налога на добавленную стоимость. Приватизационная политика осуществляется чаще всего в ущерб греческим налогоплательщикам, как это ярко иллюстрирует

Следует упомянуть и «приватизацию» 14 туристических и вполне рентабельных греческих аэропортов, уступленных за бесценок немецкой практически государственной компании Fraport-Slentel. Эта операция также была провернута в итоге за счет налогоплательщиков. В самом деле, эта компания получила разрешение использовать 300 млн евро европейских средств на модернизацию аэропортов, что вполне могла бы сделать и сама Греция в свою пользу, если бы не была вынуждена уступить их.

Кстати, политика жесткой экономии и сокращения государственных расходов отличается одной особенностью [36] . Правительство Алексиса Ципраса пыталось уменьшить оборонный бюджет путем сокращения военных закупок. Французское и немецкое правительство видят дело иначе: сокращать надо расходы на персонал, а не на вооружение. Для обеих стран Греция таит огромный потенциал. Германия экспортирует туда подводные лодки и, совместно с Францией, вертолеты.

Особенно показательна ситуация с подводными лодками. В 1998 году греческое правительство решило купить у Германии три такие лодки. Контракт был подписан в феврале 2000 года, а в 2002-м была заказана четвертая подлодка. Первая была поставлена только в 2010 году, с пятилетним опозданием. Стоимость всей программы («Архимед»), включая и ремонт уже действующих подлодок, составила 2,84 млрд евро. Первая подлодка не смогла быть введена в строй к намеченной дате, поскольку была признана греческим флотом непригодной для использования. У лодки была слишком сильная килевая качка. К 2009 году, еще до поставки, Греция заплатила 70 % цены и отказалась платить оставшуюся сумму. В 2010 году правительство Греции распорядилось провести расследование дела. То же самое произошло в Германии. Оба расследования показали, что подписание контракта сопровождалось передачами взяток на общую сумму около 55 млн евро. К тому же выяснилось, что греческое правительство скрывало расходы на подлодки вплоть до их поставки; а в 2000-м же году цифры расходов через официальные счета не проходили, что облегчило вступление Греции в зону евро.