Чтение онлайн

Беседу девушек прервал Шимон Моисеевич, неожиданно появившийся на пороге гостиной. Он довольным отеческим взглядом отметил, что они самостоятельно развели огонь в камине и уже позавтракали. По всему дому струился лёгкий и приятный аромат кофе. Поздоровавшись, доктор Гринберг поспешил в свой кабинет, а затем снова в прихожую, ловя себя на мысли, что совершенно нет желания выходить из теплого и уютного дома. Треск дров в камине наполнял гостиную уютом и создавал флёр таинственности. Все эти моменты скрашивали начало нового дождливого дня. «Ещё немного, и этот мелкий холодный дождь превратится в мокрый снег, а там и в метель», – подумал Гринберг, на всякий случай прихватив с подставки зонт и надевая галоши.

Последние политические события сильно расстраивали Шимона Моисеевича. Отсутствие привычного порядка и то тут, то там творящиеся «недоразумения» – так растерянный доктор интеллигентно называл выстрелы, погромы и митинги в Кронштадте – приводили его в замешательство.

Рассказывая Соне историю приезда молодого Шимона Гринберга на остров, его старшая дочь не знала особенных и сугубо личных причин появления отца в Кронштадте. А дело было так.

Однажды, взяв в руки заветную закладку, Шимон решил прочитать, что было написано на иврите на неожиданно открывшейся странице Писания, где как бы случайно оказался листочек с его мечтой. «Ездра 5:8: Да будет известно, что мы ходили в Иудейскую область к дому Бога великого; и строится он из больших камней, и дерево вкладывается в стены (на иврите слово «стена» звучит как КОТЁЛ!); и работа сия производится быстро и с успехом идёт в руках их».

«Так вот оно, Указание! – подумал с волнением набожный Шимон, который накануне прочитал объявление в одной из львовских газет, попавшееся ему на глаза, о том, что Адмиралтейству на острове КОТЛИНЪ (котёл или Ketlingen – котловый остров – немецкий) требуются молодые врачи разных специальностей. – Я теперь точно знаю, что мне нужно именно в крепость Кронштадт, где я буду жить как за каменной стеной!» – твёрдо решил молодой Гринберг.

Прибыв на остров, он быстро устроился на военную медицинскую службу и начал практику. Однажды, придя на благотворительный концерт классической музыки в Морское офицерское собрание на Большой Екатерининской улице, Шимон Моисеевич увидел стройную темноволосую пианистку и влюбился в неё, что называется с первого взгляда. Второй раз они неожиданно повстречались в Морской библиотеке и невольно потянулись к одной и той же книге на стеллаже. Это был томик романтических и приключенческих кавказских историй писателя-декабриста Бестужева-Марлинского, которого сам Александр Пушкин почитал как учителя и гения русской литературы, называя «русским Байроном» своего времени.

«Это судьба!» – подумал Шимон и под стук взволнованного сердца галантно назначил время их первого свидания летним вечером после завершения приёма пациентов. Будущая супруга Гринберга оказалась племянницей градоначальника, героического адмирала Вирена, и была во всех отношениях блестящей партией для молодого врача-стоматолога из состоятельной еврейской семьи. Именно на покойную жену, подрастая, всё больше походила их старшая дочь Анна…

– В моё отсутствие, дорогие, прошу вас не покидать дом! – говорил каждое утро перед уходом доктор Гринберг дочери и её приятельнице. – Ситуация в городе непредсказуемая и крайне опасная!

– Мы понимаем: никому не открывать, в разговоры не вступать, никого не впускать! – скороговоркой отвечала Анна. – Сообщаю, что наша Милка уже позавтракала, привела себя в порядок и убежала в свою любимую лабораторию. У неё там всегда много дел. Просто поражаюсь столь серьёзной тяге моей младшей сестры к медицине и биологическим экспериментам.

– Вот и славно! – улыбнулся Шимон Моисеевич и спешно вышел из дома.

Сегодня с утра он, по обыкновению, не стал заходить в свой домашний кабинет на первом этаже, где чаще всего вёл приём пациентов, а отправился по вызову, взяв извозчика.

– Знаешь, Соня, если бы я оказалась одна, вот так, как ты, в революционном Петрограде, я не знаю, смогла бы спастись или нет, – задумчиво сказала Анна, глядя на пламя от разгоравшихся дров в камине.

– Смогла бы, обязательно смогла бы! – ответила Софья, внимательно посмотрев на подругу.

– Люблю смотреть на огонь. Так хочется, чтобы он забрал все обиды, переживания и страхи, – прошептала Анна.

– Личные обиды и переживания не самое опасное и тяжёлое, моя милая! Мне представляется, что ближайшее будущее, даже в сравнении с тем, что сейчас происходит в нашей России, в тысячи раз станет страшнее. Нам нужно либо бежать из страны, либо как-то приспособиться. «Тертиум нон датур!» (Третьего не дано! – латынь.)

– Я не верю, что всё так катастрофично. Да и отец пока не говорит об отъезде, – тихо сказала Анна.

– Я видела своими глазами, что произошло в столице той страшной ночью, когда случился Октябрьский переворот, начатый залпом орудий с «Авроры», стоящей у берегов Невы. Так крейсер возвестил о начале штурма Зимнего дворца, по которому тут же ударили орудия Петропавловской крепости. Я никогда не смогу забыть ужас, который испытала. Дорога сюда, полная смертельных опасностей, кажется мне кошмарным сном. Ты же вот совсем почти не бываешь на улице. А тем временем и в Кронштадте произошли перемены, и они страшны по своим последствиям, – добавила Софья.

– Я не глупа и знаю больше, чем ты думаешь! Жизнь здесь, в Кронштадте, конечно, не то что сейчас в Петрограде. Однако на протяжении минувших месяцев уже несколько раз и в городе, и на флоте поднимались мятежи. Каждый раз находился выход, но теперь всё намного опаснее. Я была сама не своя, когда отец прочитал в местной газете, что мятежный дух овладел революционно настроенными массами и они захватили Петроград, что свергнуто Временное правительство и установлена военно-революционная диктатура – власть большевиков. Что теперь будет, никто не знает! Здесь, в Кронштадте, накал человеческих страстей и революционная эйфория были колоссальными, как цунами, уже в Февральскую революцию. Толпа матросов под «Марсельезу» зверски растерзала родственника нашей покойной мамы – адмирала Вирена, героя Русско-японской и Первой мировой войн! А ведь одно время он был даже главнокомандующим Черноморским флотом! За годы своей службы так много успел сделать во славу Отечества. Они… закололи его штыками на Якорной площади, прямо у стен Никольского Морского собора, и несколько дней не позволяли родным захоронить тело. Опасаясь расправы, вся его семья спешно выехала в Европу ещё до Октябрьского штурма Зимнего, – не в силах сдержать нервную дрожь, Анна эмоционально рассказывала подруге то, что пережила сравнительно недавно.

– Нужно быть сильными, найти в себе мужество, иначе мы все погибнем! – обнимая подругу, сказала Софья.

– Отец говорит, что революционеры вымещают на всех и вся накопившуюся агрессию и со злобой крушат на своём пути то, что их раздражает. В Кронштадте то тут, то там возникают стихийные митинги. Теперь нижние чины, самовольно покинув военные корабли, нагло разгуливают по восточной стороне Николаевского проспекта: то есть по нашей «бархатной», где прежде им было запрещено появляться! При этом они ещё громко и вызывающе пересвистываются со своими сослуживцами, которые привычно проходят по «ситцевой» – теневой стороне проспекта. А буйные матросы, нетрезвые и расхристанные, выкрикивают разухабистые выражения. А на Екатерининской улице у входов на бульвар оторвали и сожгли висевшие таблички с надписью: «Собак не водить, нижним чинам не заходить». Хамство и вандализм! Разве так можно? Зачем же разрушать доброе, хорошее? – не унималась Анна, продолжая рассуждать о ситуации в городе.

– Они уничтожают то, что напоминает им об их тяжёлой доле, – спокойно и тихо сказала Софья. – Джинна выпустили из бутылки, дорогая Энн!

– Однажды в детстве я видела, как с цепи сорвался злой пёс, проживший всю свою жизнь на этой цепи длиною в сажень… – осторожно подкладывая дрова в полыхающий огнём камин, продолжила Анна. – Это было жуткое зрелище! Он был неуправляемым…

– Я устала от этого всего, дорогая! Нужно взять себя в руки! Твой отец – врач, он нужен при любом режиме. Зубы есть у всех, и они время от времени болят, поэтому ты не должна нервничать. Вас не должны тронуть. Постарайся быть ему полезной. Ты же была лучшей среди нас в гимназии. Наверняка ты сможешь ассистировать отцу, – рассуждала вслух Софья.

– О нет, дорогая! Это наша Милка увлечена медициной. Я же – совершенно другой человек! Это она с детских лет ищет способ сохранения зубов и лечения дёсен. Ты не поверишь! Сестра в свои четырнадцать успешно делает противовоспалительные отвары и примочки из трав на основе папиных и собственных рецептов. Отец хвалит её и полагает, что Милку ждёт успешное будущее. А я – другая. Я абсолютно не выношу запаха больных зубов! Нет, я не смогу, Софи! Медицина – это не моё. Даже сейчас мне становится дурно только от одной мысли о стоматологии.