Чтение онлайн

Прямо противоположных взглядов придерживались эпикурейцы. По их убеждению, все, что мы ошибочно принимаем за неподвластную нам силу, – это проявление свободы воли, скрытой в нас самих. Да, случайные события, не поддающиеся нашему контролю, могут выбить нас из колеи, но сам жизненный путь определяется нашими продиктованными волей реакциями. Наше будущее формируют решения, которые мы принимаем в критических обстоятельствах. Как сказал Гераклит: «Характер – это судьба».

Второе убеждение кажется более близким к истине. Собственно, в этом случае жизнь персонажа все равно формирует некая незримая сила – однако она коренится в нем самом. Как учил Карл Юнг, сознание обитает на краю вулкана, так что, пока персонаж не начнет отдавать себе отчет в своих подсознательных порывах, ему так и будет казаться, что в жизни от него ничего не зависит и неожиданности всегда будут происходить с ним «по воле рока».

Представьте себе два корабля, на которые налетает буря. Один остается на плаву, другой идет на дно. Их треплет одна и та же стихия, так что исход зависит вовсе не от везения и рока, а от того, кто командует каждым из кораблей. Как говорит Кассий в «Юлии Цезаре»: «Не звезды, милый Брут, а сами мы // Виновны в том, что сделались рабами»[83] .

Когда молодой персонаж вступает в возраст зрелости, в его представлениях о ценностях начинается вызванная внешними силами буря: к чему стоит стремиться, а чего хотеть глупо и бессмысленно? Когда намерения подкрепляются подсознательными стремлениями, они превращаются в убеждения. Эти убеждения, коренящиеся в подлинном характере персонажа, работают по следующему сценарию:

1. Опираясь на убеждения, центральное «я» диктует решения и действия, которые персонаж принимает и совершает. Соответственно, верно и обратное – решения персонажа отражают его подлинный характер.

2. Решения, принятые в критической ситуации, формируют будущее персонажа, раскрывая не только то, кем он является сейчас, но и как он превращается в того, в кого превращается.

3. Чем разнообразнее противодействующие силы, тем разнообразнее выбор.

4. Чем разнообразнее выбор, тем сложнее натура персонажа, и тем более многогранными, непредсказуемыми, неожиданными и в конечном счете больше о нем говорящими будут его реакции и действия.

5. Таким образом, многогранность персонажа зависит от того, насколько разнообразными и сложными будут антагонистические силы, с которыми он сталкивается.

Уровень и характер конфликта варьируется от физического (силы природы, включающие в себя весь спектр от грандиозных законов устройства вселенной до микроскопических болезнетворных организмов) до социального (требования, связанные с родом занятий и законами общества), личного (требования в рамках близких отношений) и внутреннего (конфликтующие между собой желания).

Давайте проанализируем их, двигаясь от внешнего к внутреннему, и посмотрим, как уровни противодействия умножают многогранность, придавая персонажу объем.

Физические конфликты

Внешний уровень конфликта произведения охватывает четыре главные составляющие физического мира:

1. Природная среда и ее силы. С человеческой точки зрения, природа непредсказуема как торнадо; свирепа, как стая волков, и бездушна, как эволюция.

2. Рукотворная среда и системы, находящиеся в ее ведении. Возникновение цивилизаций имело под собой не только практическую подоплеку, но и нравственную, поэтому мы, люди, сообща пожинаем все ее плоды – как прекрасные, так и ужасные (загрязнение, глобальное потепление, войны и прочие рукотворные бедствия).

3. Среда нашего собственного организма со всеми ее недугами. Нашему мозгу достался постоянно во что-то влипающий обладатель. Его организм вечно что-то беспокоит – от болезней до старения, неудачной формы носа. Эти конфликты отчасти случайны, отчасти предсказуемы, отчасти заурядны, отчасти возникают изнутри.

4. Наша темпоральная среда и ее недолговечность. Все, что нас окружает, существует во времени и когда-нибудь в нем и растворится.

Попробуем набросать характеристику персонажа исходя из его действий на одном только физическом уровне. Пусть это будет молодой экстремал, прыгающий на лыжах с высоченных трамплинов. Если он покупает модную экипировку, которая ему на самом деле не по карману, это потому, что ему нравится ловить завистливые взгляды на трамплинной базе. Если он приезжает на тренировку еще до рассвета, а потом до появления инструктора то и дело нетерпеливо поглядывает на часы, это потому, что он в постоянном цейтноте. Если он постоянно звонит матери, чтобы посоветоваться, это потому, что ему не хватает зрелости и самостоятельности. Сложите эти качества, и получите спортивного, гипернетерпеливого, зацикленного на себе инфантильного любителя острых ощущений.

На этом этапе с такой многосторонней характеристикой он годится только на роль второго плана. Чтобы дорастить его до сложного главного героя, нужно превратить его характеристики в грани. Как отмечалось выше, когда одна черта последовательно противоречит другой, напряжение между ними кристаллизуется в грань. Поэтому давайте возьмем каждое из этих свойств, добавим к нему противоположность и посмотрим, что получится.

Если за тщеславием будет скрываться неуверенность в себе, если своим рекордам он обязан допингу, если адреналин, ради которого он совершает свои смертельные кульбиты, маскирует тоску маминого сыночка по погибшему отцу и каждый его прыжок с трамплина – это мини-самоубийство, если его тревога унимается только в тот миг, когда он зависает в воздухе, – вот тогда он уже может претендовать на самостоятельную историю.

Социальные конфликты

Давайте теперь посмотрим на социальные структуры и борьбу персонажа на этом уровне существования.

Крупные институты со временем закостеневают, превращаясь в иерархические структуры такого масштаба, что те, кто в них состоит, практически перестают ощущать себя за что-то ответственными. Эти структуры превращают людей в роли и функции, распределенные по уровням пирамиды, у подножия которой власть отсутствует вовсе, на вершине ее в избытке, а посередине за нее борются, толкаясь локтями, карабкаясь вверх или срываясь на более низкие ступени. При всей стрессогенности эти системы не могли бы существовать, если бы принадлежащие к ним люди не принимали свои роли с такой готовностью. Так и есть – институты растят нас и воспитывают, обучают, поддерживают и формируют амплуа, которые мы выполняем.

Как показал Фредерик Уайзман в сорока с лишним документальных фильмах об институтах, те, кому удается подняться на вершину организации, обычно компетентны и предприимчивы, но совершенно очерствели сердцем. В итоге все институты, от правительств, корпораций и силовых структур до больниц, монастырей и семей, в какой-то степени низводят принадлежащих к ним людей до тех, кто уже мало похож на идеал человека. Большая ирония цивилизации заключается в том, что социальные структуры, избавляя нас от одной напасти (голодной смерти), подвергают другой (уязвляющее подчинение)[84]. И альтернативы у человечества нет. Институты необходимы, чтобы двигаться вперед на внешнем уровне, но расплачиваться за этот прогресс приходится на уровне внутреннем.

Идеология, которая правит институтами, варьируется от «я сторож брату своему» до «каждый за себя». На индивидуалистском полюсе спектра обитает хищнический капитализм. Эта система спекулирует на нашем тщеславии и жажде богатства и власти. Социопатия цветет там пышным цветом. Если от населения в целом социопаты составляют всего 1 %, то на Уолл-стрит их будет 10 %[85]. На противоположном же полюсе – «я сторож брату своему» – восседают тоталитарные власти и диктаторы, которые под прикрытием заботы полностью лишают своих граждан выбора. Там социопаты тоже чувствуют себя вольготно.

Между этими двумя крайностями располагаются меритократы – те, кто заслуженно стоит у штурвала, то есть трудолюбивые, умные, доблестные и так далее. Однако утвердившись на капитанском мостике, эти достойные люди втягивают за собой лестницу и превращают меритократию в олигархию. В Соединенных Штатах, например, богатые белые мужчины-протестанты написали Конституцию, затем создали промышленность и университеты, – но власть свою они строили на рабстве, законах Джима Кроу, антикатолицизме, антисемитизме, антииспанизме и антифеминизме[86].