Чтение онлайн

–  Мне нечем заплатить.

–  Я придумаю что-нибудь. Не тревожься.

С величайшей неохотой я встал. Будь моя воля, я остался бы там на всю ночь, чего никогда не делал раньше и что нашел до странности заманчивым: слышать биение ее сердца у моей груди и чувствовать ее дыхание у меня на щеке были сладчайшими из ощущений. Но это означало бы навязать ей себя и не прошло бы незамеченным наутро. Ей надо было восстанавливать свое доброе имя, а мне - сохранять свое. Оксфорд не походил тогда на королевский двор, не было в нем и нынешней распущенности. Все держали уши открытыми, и слишком многие были скоры на порицание. Я сам был таков.

Моя матушка привела лишь самые незначительные возражения, когда я объявил, что Сара раскаялась в своих грехах, добавив, что они на деле были меньше, чем раздули их досужие сплетники. Милосердие требует простить грешника, если раскаяние его искренно, как оно есть, завершил я, в данном случае.

–  И она хорошо работает и, возможно, теперь будет брать на полпенни в неделю меньше, - проницательно заметила матушка.
– За такую плату нам, уж конечно, никого лучше не сыскать.

Так все было решено (еще один полпенни пошел из моего кармана, дабы возместить разницу), и Сара была нанята вновь, затем надо было разрешить затруднение с врачом, и несколько дней спустя я заговорил об этом с Лоуэром, когда мне предоставить такая возможность. Его в то время непросто было застать одного, так как он усердно корпел над своим трудом по изысканиям в области мозга, и посвящение этого труда доставляло ему множество забот.

–  Кому мне его адресовать?
– спросил он меня, озабоченно хмурясь, не дав мне возможности заговорить первым.
– Это дело исключительно деликатное и самая щекотливая стадия всего предприятия.

–  Но, разумеется, - начал я, - сам труд...

Он от меня отмахнулся.

–  Труд - ничто. Безупречная работа и сосредоточенность. Расходы на публикацию много серьезнее. Вам известно, во что обходится хороший гравер? Мне нужны отменные иллюстрации; весь смысл теряется, если запорчены рисунки, а некоторые работают так, что, когда они закончат, никто потом не разберет, мозг это человека или овцы. Мне нужно по меньшей мере двадцать иллюстраций, и все - работы лондонского гравера.
– Он тяжело вздохнул.
– Завидую я вам, Вуд. Вы можете писать какие угодно книги и не мучить себя такими вещами.

–  Я тоже рад был бы помещать много гравюр, - возразил я.
– Очень важно, чтобы читатели видели изображения тех, о ком я пишу, и сами могли судить, верен ли мой рассказ об этих мужах, сравнивая деяния с чертами лиц.

–  Все это верно. Я лишь указываю на то, что, если понадобится, ваши слова сами могут за себя постоять. В моем случае труд станет неудобочитаемым, если в нем не будет дорогостоящих иллюстраций.

–  Так тревожьтесь об этом, а не о посвящении.

–  Иллюстрации, - серьезно сказал он, и на лицо его вновь вернулось обеспокоенное выражение, - это всего лишь деньги. Хождение по мукам, но хотя бы простое. В посвящении - все мое будущее. Я честолюбив и мечу слишком высоко? Или скромен и мечу слишком низко, и весь мой труд пропадает втуне без всякой для меня пользы?

–  Книга, мне кажется, сама по себе награда.

–  Слова истинного ученого, - брюзгливо бросил он.
– Хорошо вам говорить, когда у вас нет семьи, которой нужны деньги, и когда вы вполне довольны навеки остаться здесь.

–  Я жажду известности не меньше других. Но она должна стать плодом восторгов книгой, а не того, что я стану использовать ее как оружие, дубинкой пробивая себе путь в милости к сильным мира сего. Кому вы подумываете ее посвятить?

–  В мечтах, когда я думаю о славе, я, естественно, думаю посвятить ее королю. В конце концов, этот Галилео в Италии поставил на титуле какой-то работы имя Медичи и, как следствие, на всю жизнь заполучил доходное место при дворе. Я воображаю себе, как его величество будет настолько воодушевлен, что немедленно назначит меня лейб-медиком. Вот только, - горько добавил он, - лейб-медик у него уже есть, а его щедрое величество сам слишком стеснен в средствах, чтобы держать двоих.

–  Почему бы вам не проявить больше воображения? Его величеству посвящали уже столько всего, что он не в силах изъявлять благодарность каждому автору в Англии; вы просто затеряетесь в обшей куче.

–  Кого вы предлагаете?

–  Даже не знаю... Посвятите его кому-нибудь, кто богат, кто оценит вашу любезность и чье имя привлечет внимание. Как насчет герцогини Ньюкастлской?

–  Ну да!
– презрительно фыркнул Лоуэр.
– Очень смешно. С тем же успехом я могу посвятить мой труд памяти Оливера Кромвеля. Прекрасный способ, позвольте заметить, добиться, чтобы пытливые умы никогда больше не восприняли меня всерьез. Женщины, производящие опыты, - афронт для своей семьи и для своего пола. Будет вам, Вуд, я говорю серьезно.

Я усмехнулся.

–  Лорд Кларендон?

–  Слишком предсказуем и может лишиться власти или умереть от апоплексического удара еще до выхода книги.

–  Тогда, может, его соперник? Граф Бристольский?

–  Посвятить книгу отъявленному католику? Вы хотите, чтобы я умер с голоду?

–  Так, значит, восходящая звезда? Скажем, Генри Беннет?

–  С тем же успехом может стать падучей звездой.

–  Человек ученый? Мистер Рен?

–  Один из моих лучших друзей. Но он может поспособствовать мне не больше, чем я могу поспособствовать ему.

–  Тогда мистер Бойль.

–  Хочется думать, что его покровительство мне уже обеспечено. Книга будет выброшена на ветер.

–  Должен же найтись кто-нибудь. Я подумаю, - пообещал ему я.
– Книга ведь еще не отправляется к печатникам.

Лоуэр снова застонал.

–  Не напоминайте мне. Если я не найду еще несколько образцов мозга, она никогда к ним не попадет. Хорошо бы суд кого-нибудь повесил.

–  В тюрьме как раз сидит один молодой человек, и будущее у него незавидное. Джек Престкотт. Все идет к тому, что через неделю или около того его повесят. Господь знает, он это заслужил.

Так вышло, как видите, что я напомнил Лоуэру о Престкотте, чей арест вызвал некоторую суматоху в городе дней за десять до того разговора, и заставил Лоуэра домогаться тела несчастного. Думается, Лоуэр действительно пригласил с собой Кола, а не сам Кола измыслил способ посетить молодого человека в тюрьме, как предположил доктор Уоллис. На самом деле, как я ясно покажу ниже, у мистера Кола были очень веские причины не встречаться с Престкоттом. Для него было, наверное, большим потрясением столкнуться вдруг с человеком, которого он встречал раньше.

Упоминание о Престкотте, естественно, вернуло меня к мыслям о Саре Бланди и о болезни ее матери, и я спросил Лоуэра, не возьмется ли он лечить старушку.

–  Нет, - твердо сказал он.
– Я не могу лечить пациента другого врача, пусть даже Кола и не врач. Это дурной тон.

–  Но, Лоуэр, - возразил я, - он не станет лечить ее, и старушка умрет.

–  Если он сам мне так скажет, тогда я подумаю. Но я слышал, ей нечем платить.

На это я нахмурился, так как прекрасно знал, что мой друг в силу своего характера и себе в ущерб лечит многих, кто не может позволить себе его услуги. Увидев мою мину, Лоуэр смутился.

–  Все было бы иначе, если бы я сам предложил ей лечить старушку, зная, каково положение дел, но эта молодая Бланди гнусно навязала себя несчастному Кола, умолчав, что у нее нет денег. У нас, врачей, знаете ли, тоже есть гордость. А кроме того, я не хочу лечить ее. Вам лучше других известно, что она собой представляет, и я поражен, что вы вообще завели этот разговор.

–  Возможно, я ошибался. Я уверен, девушку оклеветали, во всяком случае, отчасти. И я не прошу вас лечить ее, я прошу вас лечить ее мать. Если потребуется, я сам заплачу.