Чтение онлайн

–  И он обвинил?

Сердце мое забилось быстрее, когда разговор перешел на этот предмет. Самые страшные кошмары сбывались у меня на глазах, и я понятия не имел, как мне лучше себя повести. До сего момента я даже не подозревал, что по смерти Грова ведется дознание, и не только уговорил себя, будто я в полной безопасности, но и убедил, будто его смерть не имеет ко мне никакого отношения.

–  Нет. Разумеется, нет. Или, быть может, да. К тому времени, когда я вскрыл его, невозможно было сказать, кровит он в обвинение или по иной причине. Так или иначе, опыт не удался.

–  Почему Уоллис так решил?

–  Ума не приложу. Он человек скрытый и никогда не говорит ничего, пока его не принудят. Но его предостережения меня встревожили. А теперь, сдается, мне придется взять Кола с собой в объезд. Я все ночи проведу без сна, ожидая, что он вот-вот всадит в меня стилет.

–  Об этом я бы особо не тревожился, - ответил я.
– Мне он показался человеком совершенно заурядным - для иностранца. И по опыту знаю, доктор Уоллис черпает странное удовольствие в том, чтобы представляться более осведомленным, чем все прочие. Зачастую это далеко не так, а просто уловка, чтобы побудить собеседника довериться ему.

Лоуэр хмыкнул.

–  И все же в этом итальянце есть что-то странное. Теперь, когда мне на это указали, я и сам это чувствую. Я хочу сказать: что он тут делает? Ему положено улаживать семейные дела, а для этого надо быть в Лондоне. Я знаю, что для возвращения семейных капиталов он не сделал ровным счетом ничего. Вместо этого он прилип к Бойлю и ведет себя с ним на удивление подобострастно, да еще заводит себе пациентов в городе.

–  Но, уж конечно, всего одну, - возразил я.
– И эта пациентка едва ли идет в счет.

–  Но что, если он решит остаться? Модный доктор с Континента. Дурной оборот для меня. И он с заметной жадностью выспрашивает все о моих пациентах. Я и впрямь подумываю, а не решил ли он украсть их у меня.

–  Лоуэр, - строго сказал я, - для человека мудрого вы бываете самым большим глупцом, кого я знаю. Зачем человеку состоятельному, сыну богатого итальянского купца, открывать практику в Оксфорде и красть ваших пациентов? Опомнитесь, дружище.

С превеликой неохотой он уступил такому доводу.

–  А что до причастности к смерти доктора Грова, то, должен сказать, это сущий вымысел. Зачем ему или вообще кому-либо совершать такое? Знаете, что я думаю?

–  Что?

–  Я думаю, что Гров покончил жизнь самоубийством.

Лоуэр покачал головой:

–  Не в том дело. Дело в том, что ближайшие семь дней мне придется провести в обществе человека, которому я не доверяю, и это недоверие все растет. Что мне теперь делать?

–  Отменить объезд.

–  Мне нужны деньги.

–  Поезжайте один.

–  Было бы верхом неучтивости взять назад приглашение, если я сам его сделал.

–  Страдайте молча, не осуждайте, полагаясь на чужое слово, и сами попытайтесь уяснить, что он есть на самом деле. А тем временем, - продолжал я, - раз уж вы здесь и знаете его лучше других, я должен просить вашего совета в одном важном деле. Делаю я это с большой неохотой, так как мне не хотелось бы еще более возбуждать ваши подозрения, но есть одна странность, какой я никак не могу понять.

–  Я весь внимание.

Я как можно суше рассказал о моем посещении лачуги Бланди о том, какой обыск учинил там Кола, убедившись, что старушка спит. О том, что случилось затем, я решил умолчать.

–  Почему бы вам не спросить Сару Бланди, не пропало ли у них что-нибудь?

–  Он ее врач. Я не хочу подрывать ее доверие и не хочу, чтобы он опять отказался лечить старушку. Что вы думаете?

–  Думаю, когда мы окажемся в одной кровати, мне придется спать на кошельке, - сказал он.
– Удивительно, сколько трудов вы положили, пытаясь унять мои подозрения потом разожгли их снова.

–  За это я прошу прощения. Его поведение странно, но, думается, ваши собственные страхи безосновательны.

Этот ночной разговор разбередил мои собственные тревоги, и должен заметить, за все это время Лоуэр ни словом не обмолвился о том, что мировой судья уже заподозрил в Саре возможную преступницу. Сделай он это, я повел бы себя иначе. А так, едва Лоуэр оставил меня в мирном одиночестве, мои мысли вновь обратились к странному поведению Кола, и я решил докопаться до его сути. Однако я решил, что сначала лучше расспросить о нем саму Сару, не важно, врач ее Кола или нет.

–  С той полки?
– переспросила она, когда я рассказал ей об обыске. Там нет ничего ценного. Только немногие книги, принадлежавшие моему отцу. Она внимательно осмотрела полку.
– Одной не хватает, - сказала она.
– Но я никогда ее не читала, потому что она была на латыни.

–  Твой отец знал латынь?
– удивленно спросил я. Я знал, что он человек бывалый, но не догадывался, что приобретенные им познания простирались так далеко.

–  Нет, - ответила она.
– Он считал, что это мертвый язык и от него никому нет пользы, кроме глупцов и собирателей древностей. Прошу прощения, со слабой улыбкой добавила она.
– Он хотел создать новый мир, а не оживить старый. А еще он однажды сказал мне, что, на его взгляд, нам нечему учиться у рабовладельцев-язычников.

Это я пропустил мимо ушей и ничем не выказал своего неодобрения.

–  Откуда взялись все эти книги?

Она пожала плечами:

–  Я вообще не вспоминала о них, разве что думала, как их раздать. Я спросила у книготорговца, но он предложил мне очень мало. Я собиралась отдать их вам в дар за вашу доброту, если их вы примете.

–  Ты меня достаточно знаешь, чтобы понимать, что я никогда не откажусь от такого подарка, - сказал я.
– Но я все равно бы отказался. Ты не в том положении, чтобы так вольно распоряжаться своим имуществом. Я настоял бы на том, чтобы заплатить тебе.

–  А я бы отказалась от денег.

–  И мы еще долгое время ссорились бы из-за этого. А есть дела более важные. К примеру: ты не можешь подарить, а я не могу купить то, чем, по-видимому, распоряжается сейчас мистер Кола. Думаю, прежде всего надо посмотреть, не могу ли я вернуть эту книгу.

Для начала я проделал весь путь до Крайст-Черч и удостоверился что Лоуэр и Кола действительно уехали в то утро в объезд.

Затем я пошел к миссис Булструд, домохозяйке Кола в Сен-Жиль.

Эту даму я зная с тех пор, как мне было всего пять лет, я играл, пока не перерос детские забавы, с ее сыном, который был моего возраста и который в настоящее время стал торговцем зерном в Уитни. Сколько раз она давала мне яблоки из своего сада или ложку ароматного меда из ульев, какие держала на крохотном участке земли, который она с большой помпой всегда именовала своей усадьбой! Невзирая на непоколебимую суровость в вопросах веры, она была женщиной больших притязаний и любила выставлять себя знатной дамой. Те, кто разгадал ее обман, безжалостно над ней потешались. Те же, кто знал ее лучше, видели в ней щедрость души и прощали недостаток, который, пусть и серьезный, никогда не препятствовал ей одарить милостыней или добрым словом нуждающегося.