Чтение онлайн

Боярышне будто крылья приделали! Вскочила, бросилась за одежками, плат набросила, да криво, и уж сунулась из ложницы.

– Настька! Стой! – боярыня оправила косу, плат увязала крепче. – На крыльце меня обожди. Зину клинки, неурядно нам одним-то по улице.

Боярышня выскочила в сени, метнулась проворной рыбкой до девичьей, распахнула двери и поздоровалась с работницами:

– Здравы будьте, – улыбнулась светло. – Зинушка, ступай за мной.

Девка счастливая отбросила урок свой – спицы и недовязанный носок – и побежала за боярышней:

– Что? – Зинка топотала по сеням за Настей. – Куда?

– Тётенька позволила провожать ратных на заставу. Зинушка, зипунок вздень.

– Я сей миг, Настасья Петровна! – Зинку унесло в ложницу, а Настю – на крылечко.

Утро-то мглистое, теплое. Снега тают, ручьи бегут, а за облаками едва-едва солнышко угадывается. И такой дух сладкий, свежий, что дышать хоть тьму лет и то не надоест!

– Вот весна-то, подкралась, – Ульяна вышла из дверей и встала рядом с боярышней. – Сейчас бы ветерка, да солнышка щедро, стало бы посуше.

Выскочила Зинка – зипунок с заплаткой – и встала рядом. Все трое смотрели в мглистое небо, будто ждали чего, а ужо потом спохватились и вышли с широкого Норовского подворья.

По городищу суета: народец кучками иль в одиночку тянулся в сторону ворот крепостицы. Бабы детей за руки вели, иных, что поменьше, несли. Деды седобородые чинно шагали, спин не гнули. Подлетки, высвистывая шутейно, бегали промеж людишек, смеялись и щипали зазевавшихся девок.

Сами же девки будто на праздник собрались! Запоны расшитые, платки яркие, сапожки новехонькие. Навеси едва ли не дольше кос, а очелья вышитые и зипунки чистенькие.

– Зинушка, – спрашивала боярышня, оглядывая свой скромный нарядец, – а что праздник разве?

– Нет, – шептала Зинка. – Там же вся сотня. Половина провожает, половина уезжает. И небывальцы молодые пришли. Настасья Петровна, на таких вот проводах невест ищут иль женихов высматривают. – Зинка оправила нарядный платочек.

– И то верно, – согласилась Ульяна. – Настасья, ступай-ка вон туда, ближе к Норову. Тебе тут жениха не найти. А ты, Зина, встань рядом с нами, тебя так лучше видно.

Настя спряталась за тёткой, и глядела на толпу из-за ее плеча. Чуть голову-то повернула и наткнулась на взгляд Норова. Тот брови изогнул удивленно, а потом едва заметно подмигнул. Настасья улыбки не сдержала, поняла как-то, что рад ей, шуткует. Почудилась в его взоре теплота, да такая же, какая шла от отца Иллариона.

Боярин снова глянул на Настасью, а потом взглядом указал ей на деда Никешу, что ради проводов вздел лучший свой кафтан и стоял теперь подбоченясь. Насте опять смешно стало: дедок голову-то высоко поднял, борода его скудная топорщилась словно метелка, какой мели крыльцо.

Настасья повеселела, и то правда, чего горевать? Чай, и в крепости люди живут, ребятишек плодят, да щедро. Боярышня улыбалась, глядя на детей, что гомонили щебетливо. Иные, которые поменьше, на руках сидели, таращили глазенки на полусотенный отряд в бронях и при оружии, но того не пугались. Видно, привычны были сызмальства к жизни в Порубежном, где всякий держал при себе меч, копьецо, о луках и говорить нечего.

Боярышня и сама как дитя оглядывала ратных, позабыла о боярском своем сословии и головой вертела во все стороны. Довертелась, увидала Алексея.Тот стоял я ряду промеж других воев, что оставались крепость беречь: плечи расправлены, брони ладно сидят, спина ровная, да и стать отличная от многих. Красив, ладен, улыбчив. Настасья зарумянилась, приметив горячий взор парня, и загляделась на пригожего.

Вмиг позабыла и о толпе, и о тётке суровенькой. А как иначе? Алексей-то глаз с нее не спускал, да и она не отводила взора. Ох и отрадные гляделки! Так бы и смотрела, если б не голос боярина Норова:

– Вои, говорить долго не стану, – боярин поднял руку и гомон утих. – Ступайте, делайте, что должно. О семьях не тревожьтесь, то моя забота. Сберегу. Ваше дело – ворог.

И вроде не сказал ничего, а услышали его, разумели. Настасья поняла – его слова не звук пустой. С того и глянула на боярина иначе, и так, как учил отец Илларион.

Всякий человек о себе мнит разное: богатством кичится, удалью, иной хитростью гордится. Но то все от лукавого, что нашептывает в ухо, гордыней смущает. А каков человек на самом деле, скажут лишь те, кто рядом с ним обретается. Придут ли, потянутся к нему в тяжелый час иль обрадуются его счастью, а может, и своим поделятся? Себя любить может всякий, а вот полюбит ли кто его? Настя разумела, что Норову верят, слушаются: ратные глядели на боярина с почтением, бабы – с надеждой, а детишки – открыв рот.

Сама боярышня смотрела с интересом. А как иначе? Боярин-то чудной, непонятный. Богатства в дому немерено, а он в простом кафтане, в потертой опояске. Если и было что дорогого при нем, так это два меча в справных ножнах: поясной и заплечный. Рукояти толстые, оплетки блестят. Настя по девичеству своему не знала, что за оружие, но догадалась как-то, что мечи непростые.

– Сокол, – шепнула тётка Ульяна. – Такого и на княжий стол посадить не зазорно. Гляди, Настька, каким должен быть муж бо ярый. Не суетится, взором не мечется. Свезло нам к такому хозяину попасть.

Боярышня и вовсе изумилась: редким случаем хвалила Ульяна кого-то. С того и сама чуть погордилась, да не собой, а Норовым. В одном дому жили, один хлеб кусали, а стало быть, почти родня.

– Не красавец, а глаз не оторвать, – Ульяна голову к плечу склонила, разглядывая боярина Вадима. – Крепкий парень.

Настасья и сама оглядела Норова. Высок, статен, широкоплеч. Глаза, что тучи снеговые, волосы густые, борода окладистая стрижена накоротко. Не красавец, то правда, но ведь и с лица воду не пить.

Пока разглядывала боярина, тот снова заговорил – неспешно так, уверенно:

– Подмога будет, в том не сомневайтесь. Река вскроется, смена вам придет. А до того времени жду от вас службы верной, такой, какая и была всегда. За вами Порубежное, об том вы сами знаете. Лиходейства иль лености не спущу, а за хорошее разочтусь сполна, – кивнул и рукой махнул. – Ступайте, храни вас бог.

Отец Димитрий принялся наставлять ратных, говорил да громко, раскатисто! Вои крестились, кланялись, а потом уж шли прощаться с семьями.