Первая месса
Шрифт:
— И знаете что, ребята? — радостно продолжил Абель. — Когда новый священник, ну, свежерукоположенный, первую мессу служит — это такое удивительное дело! Считается, что все интенции, в которых он будет служить, непременно сбываются. А потом он дает особое благословение. Возложением рук на голову, как… как епископ.
Вот так он теперь выражался, его брат — «интенции». Говорил важными священническими словечками. Нет бы по-простому — «намерение» там, или «пожелание». Адам словно увидел брата через много лет — как тот возлагает ему руки на голову, и руки у него теплые и слегка дрожащие в широких рукавах альбы, и Абель становится старшим, другим, совсем незнакомым. На миг Адаму стало жалко такого брата, как он есть — маленького дурака, у которого борода и не думала расти до восемнадцати лет, которого он всегда дразнил и всегда любил. И колотил иногда. А иногда — наоборот: однажды, к примеру, хорошенько врезал Петеру промеж глаз, когда он толкнул Абеля в полосу отлива на берегу, и тот полетел прямо в тинную кашицу со скользкого камня… Старший сказал тогда — «Не смей трогать моего брата». Абель поднялся на ноги, размазывая по щекам жидкую морскую грязь, и Адам запомнил, какое у него было лицо — изумленно-счастливое, как будто он не верил, что можно так сказать о нем. Заступиться перед всеми, назвать… да, назвать своим братом. Адам тогда даже отвернулся, не в силах вынести незаслуженную любовь его взгляда. Интересно, он сам-то до сих пор помнит, как Адам о нем сказал? И будет ли помнить, когда… вернется сюда служить свою первую мессу?
Адам хотел, чтобы брат помнил.
— Здорово, — сказал он вслух. — Я тогда такое загадаю! Ну, такую интенцию, что все просто обалдеют. Чтобы у нас с Хеленой было десять детей, и чтобы мы стали очень богатые, в город бы переселились… Или нет, переселяться на самом деле неохота. А вот десять детей — это да. Здоровенных парней.
Хелена засмеялась — но не кокетливо, а очень хорошо, потому что она разучивалась кокетничать, когда выпивала. Она любила, когда жених так говорил. Тогда ей верилось, что она однажды станет женой и матерью, взрослой умной женщиной, хозяйкой большого дома. Потому что глядя на раздолбая Адама, она иногда в этом сомневалась.
— Ты мне перед мессой записочку подай, — согласился брат. — Брак — дело Божье, за плодовитость в браке молиться вполне естественно. И вы все, ребята, тоже не забудьте — перед мессой подайте мне записочки с интенциями.
И такое смешное, важное слово было «интенции», и так казалось смешно, что они сидят и планируют еще несуществующую мессу, да что там — и детей в еще несуществующем браке, что Абель стал смеяться, а за ним и старший брат, и Хелена, и все друзья — уже забыв, о чем они смеются, хохоча, хлопая друг друга по плечам от возникшего между ними чувства небывалого, теплого единения. Как будто они дружили всю жизнь, или наоборот — только что познакомились и не знали друг от друга никакого зла и печали.
Допили последнюю водку. Петер подмигнул и вытащил запрятанную до времени поясную плоскую фляжку. Разлил темно-желтую жидкость, все покорно понюхали — оказалось, виски. Виски! С ума сойти! После расспросов, где он раздобыл такую красоту и как смел так долго ей не делиться, все снова выпили. На сей раз — за детей. Будущих детей, которые непременно родятся у тех, кто собирается пожениться. И вообще за любовь, добавил поспешно Карл, детей никогда не любивший. Он всегда был не особо основателен — совсем как береговой парень, не то что островные, думающие категориями типа «крепкое хозяйство» уже с десяти лет. Все равно выпили. Какое-то время посидели с пустыми стаканами, слушая в сотый раз рассказ Абеля о том, как отец Давид за плечо привел его к ректору и сказал: «Ну и что же, что шесть классов школы. Сами понимаете — парень из глубинки. Но вот увидите, он поступит! Потому что призвание есть призвание!» И Абель его не подвел — он все время вспоминал слова отца Давида, ну те, о призвании, когда шел на очередной экзамен, и сдал все не хуже других, хотя с такими документами об образовании, как у него, не на что было рассчитывать. И как же он обрадовался, когда услышал свою фамилию в списке поступивших — хотя по правде говоря, приняли всех, кто вместе с ним приехал поступать, потому что главное — это призвание, призвание… Так сам отец Давид сказал. Бога ради, не подумайте, ребята, что я теперь возгордился, а если даже и да — то простите меня, я плохой, скверный человек, недостойный не то что священства — слова доброго, и я сам не знаю, отчего же это Господь решил меня призвать. Наверное, Он так просто захотел. «Господь взошел на гору и позвал с Собой тех, кого захотел» — вот оно, и все призвание! Ну вот снова это слово, простите меня, я так что-то счастлив, что совсем напился. Это я последний раз в жизни так напиваюсь, священники не должны пьянствовать, и семинаристы тоже, но я так рад вам всем сегодня.
И, уронив голову на руки, Абель какое-то время так лежал и старался не заплакать от своего пьяного дурацкого счастья. Он слушал, как Адам горячо рассказывает Петеру, как он вплавь добрался до птичьего островка на спор с береговым слабаком, грузчиком Даном — а Петер в то же время столь же горячо делится с ним историей, как он в прошлом августе ходил с отцом на охоту и нарвался на лосиху с лосенком.
— И вот, представляешь, чую — ногу свело!
— Ну да, и тут из лесу вываливается мамаша этого ревуна…
— Я руками-то гребу и думаю — ну все, пропал, и тут, слава Тебе Господи, ноги начинают по дну скрести…
— А папаша мне говорит: давай, матушку твою растак, чего встал, лезь на дерево и сверху пали ей в рыло! В рыло, чтобы шкуру не попортить…
Абель слушал своих шумных друзей, сопел и думал — Господи, Господи, я Тебя так люблю, извини, что я пьяный, пусть я не буду сегодня позорно реветь у всех на глазах. И не заревел.
Только тогда обнаружили, что случилось нечто давно ожидаемое: выпивка кончилась.
Ожидать этого, конечно, ожидали, а когда случилось — оказались не готовы. Еще бы. Ведь так хорошо сидели! Любили друг друга, как никогда. Особенно это касалось Абеля, который едва ли не впервые оказался полностью принятым в компанию. Да и Адаму тоже стало огорчительно: он не привык к такому трогательному единению. Брат в кои-то веки сделался своим для всех, не только для него; его не нужно было защищать, все время следить исподволь — не собирается ли его обидеть кто-нибудь из парней. Появилась наконец степень доверительности, которая приходит только после определенного количества совместно выпитого по радостному поводу. Говорили о важном. И тут, получается, все, пора расходиться? Потому что если застолье опускается на уровень чая, значит, долго ему не продлиться. Абель так и не спел ни одного псалма — хотя обещал. И самому Адаму не удалось попеть, а хотелось — не псалмы, конечно, а обычные застольные песенки, «в море ледяно-ом, эх, замерзал рыбак», и все такое прочее, чтобы ребята подхватили, и Хелена привалилась плечиком к его плечу…
И самое обидное было — прерывать необычайно приятное ощущение связи с братом.
Конечно, еще немного посидели, Адам сделал попытку пробраться в погреб и что-нибудь новое оттуда выкрасть. Но стоило ему открыть дверь из кухни, послышался сонный голос матушки: «Ребятки, вы уже спать?» Оставалось только закрыть дверь снаружи и грустно развести руками в ответ на немой вопрос общества. Хелена зевнула, прикрывая рот ладошкой. Лилия предложила вскипятить на примусе чаю. Ее брат Карл осмеял девчонку и позвал лучше пойти домой, а то завтра отец погонит на берег зверье стрелять, надо бы выспаться. Петер ничего не говорил, ковырял пальцем клеенку и ждал, что предложит атаман. Если что-нибудь веселое — поучаствовать, а если ерунду — лечь спать. Причем прямо тут, положив голову на липкий кухонный стол. Им-то всем что, у них не уезжает брат почитай что навсегда.
И вдруг Адам вспомнил что-то очень важное: настолько важное, что он даже не сразу понял, что это. Зато вскочил — тело отреагировало прежде разума — подняв обе руки ладонями вперед, словно Адам сдавался, и все тут же обернулись, чтобы его слушать.
Абель пьет с ними последний раз. Не то что бы Адам часто радовался, что у него есть брат — но сегодня был именно такой редкий случай, и этот случай наверняка последний. Абель обещал, что больше не будет напиваться «в дым», а значит, все «следующие разы», когда он сядет с ними за стол, это окажется уже не тот Абель. Нет — чопорный остроносый юноша в рубашке с воротником-стоечкой, и таким, как сегодня — мягким, пьяным, смеющимся и на удивление своим — он никогда не будет.
Адам хотел сказать что-то патетическое. Наверное, грустное. Но вместо этого на него накатила неуемная атаманская отвага, желание устроить что-нибудь интересное и героическое, чтобы потом долго вспоминалось. А главное — чтобы перестать чувствовать утекающее из рук время, их с братом время свободы, юности, когда все впереди, и пьют только за доброе будущее, ничего не зная о сделанных выборах и отрезанных путях возвращения.
— А поплыли на берег, — сказал Адам и сам удивился, как же такая смелая и веселая идея раньше не пришла в голову. И еще больше он удивился, не заметив огня энтузиазма в глазах друзей, «своих верных корсаров», которые всегда хотели делать то же, что и атаман.
— Темно, — сообщила Лилия, которую, в сущности, никто с собой не звал и ни о чем не спрашивал. Ее и на пьянку-то пригласили за компанию, чтобы было за столом больше одной девушки, и не только на Хелену смотрели мужские глаза.
Но ее, как ни странно, услышали. Петер закивал, видимо обрадовавшись, что не он первый ответил атаману «нет».
— И правда темно, Адам. Ветер опять же. Да зачем на берег-то? В деревню, что ли? Там лавка давно закрыта уже.
— Чума с ней, с деревней, — отмахнулся храбрый, пьяный и веселый Адам. Храбрость его всегда оказывалась заразительна. — В город! Часа три ходу — и мы на месте, а там кабаки открыты до самого утра. С музыкой! С салатиками вместо воблы! И с официантками в передничках. А утром можно и обратно. Погуляем как следует.