Первая мировая война в 211 эпизодах
Шрифт:
Эльфрида, несмотря на запрет, помогает накормить и триста гражданских лиц, рабочих, которые приехали из Восточной Пруссии, где рыли окопы и строили укрепления. Она смотрит, как едят эти голодные люди, молча, опасаясь, что их схватят: перед ними суп, хлеб, кофе. Они мгновенно проглатывают 700 бутербродов и торопятся к ожидающему их поезду. Она в спешке помогает сделать новую порцию бутербродов. Колбаса закончилась, они режут сало, гороховый суп разбавляют водой, но когда прибывает состав с ранеными, они не слышат ни единой жалобы.
Ближе к вечеру Эльфриду послали купить еще колбасы. Ей пришлось обойти двух мясников, прежде чем она получила что нужно. На обратной дороге ей встретилась ее подруга, Гретель:
Она была так укутана от мороза, что виднелись лишь нос и голубые глаза. Я повесила связку чесночных колбасок ей на шею и сказала: “Помоги мне нести, тогда к тебе не прилипнет лень”.
Обе девочки помогали взрослым на вокзале, таская тяжелые кофейники. Ближе к десяти вечера они получили вознаграждение за свой труд: бутерброд с колбасой и миску горохового супа. А потом пошли домой, уставшие, но довольные. Повалил снег. “Красиво, когда снежинки кружатся в свете газовых фонарей”.
Вторник, 22 декабря 1914 года
Мишель Корде становится свидетелем открытия сессии палаты депутатов в Париже
Правительство и министерства вернулись в Париж, и палата депутатов возобновила работу. Как высокопоставленный чиновник министерства, Корде мог присутствовать на сессии, заняв место на балконе. Нелегко было организовать всю эту церемонию. К примеру, оживленные дискуссии, даже на правительственном уровне, вызвал вопрос об одежде: можно ли разрешить депутатам выступать в военной форме — все хотели в ней покрасоваться, — или же они должны надеть гражданский костюм? В конце концов решили обязать всех прийти в сюртуках [55] .
55
Все дело в чинопочитании: а что, если лейтенант встанет и начнет задавать неудобные вопросы самому военному министру?
Корде ужасался речам и реакции на них слушателей: “О, как околдованы эти люди словами!” Чем решительнее такой оратор призывает стоять “до самого конца”, тем он напыщеннее в своих жестах и тоне.
В коридоре Корде встретил человека, которого знал по прошлой гражданской жизни как директора “Опера Комик”, теперь же тот служил денщиком у одного генерала. Этот человек рассказал ему, что публика просто ломится в театр и каждый вечер на спектакль не может попасть до полутора тысяч зрителей. В ложах сидят главным образом женщины в трауре: “Они приходят поплакать. Только музыка способна смягчить их страдания”.
Он рассказал также Корде историю, которую услышал в тот месяц, когда был штабным офицером. Одна женщина никак не могла расстаться со своим мужем, капитаном, и последовала за ним на фронт. В Компьене они должны были разлучиться, так как он отправлялся на передовую. Но жена упрямо настаивала на своем. Гражданским лицам запрещалось посещать места боевых действий, тем более женщинам, у которых сражались мужья. Считалось, что присутствие жен мешает. (Исключение составляли проститутки, их снабжали специальными пропусками, чтобы они могли заниматься своим ремеслом; по всей видимости, этим пользовались и некоторые отчаявшиеся женщины, чтобы видеться с мужьями.) Командование решило, что в этом случае нет иного выхода, кроме как прервать пребывание капитана на фронте и отослать его обратно. Что же сделал муж, узнав, что ему угрожает? Убил свою жену.
Суббота, 26 декабря 1914 года
Уильям Генри Докинз сидит возле пирамид и пишет письмо матери
От ожидания к отвращению, разочарованию и снова к ожиданию. Такие чувства владели австралийскими войсками большого конвоя на пути в Европу. Или, по крайней мере, на пути к тому, что они считали Европой. К пятой неделе, проведенной на море, их первоначальный энтузиазм поубавился, а тоска по дому, наоборот, давала о себе знать, особенно у многих молодых солдат, которые прежде не покидали свои семьи на столь долгий срок (почта, по понятным причинам, была нерегулярной и ненадежной). Людьми на борту все больше завладевало уныние, жара усиливалась, а запасы воды подходили к концу, и когда команде объявили, что в Адене нельзя будет сойти на берег, недовольство сделалось всеобщим. Через несколько дней разочарование усилилось еще больше при известии о том, что поход в Европу отменяется и войска в полном составе перебрасываются в Египет. Многие, в том числе Докинз, рассчитывали на то, что Рождество они будут праздновать в Англии.
Планы поменялись в основном потому, что в войну вступила Османская империя. Союзники опасались, что этот новый враг нападет на стратегически важный Суэцкий канал, а высадка в Египте австралийских и новозеландских войск создавала дополнительный резерв, который можно будет задействовать, если произойдет худшее. Кроме того, власть предержащие в Лондоне планировали использовать войну как предлог для превращения номинально османского Египта [56] в британский протекторат; хорошо иметь в запасе эти 28 тысяч солдат, если египтяне поднимут шум и начнут протестовать [57] .
56
Де-факто Египет находился под контролем Великобритании с 1882 года. В то время британские власти уже подумывали о разделении Османской империи, и это означало бы беспримерную экспансию союзников на Ближнем Востоке. Между прочим, России предложили Константинополь.
57
Этого не произошло.
Известие о высадке в Египте несколько расстроило Уильяма Генри Докинза, как и всех остальных. Но вскоре он приободрился, когда обнаружил, что и из этой ситуации можно извлечь свои преимущества. Их большой палаточный лагерь находился в буквальном смысле у подножия пирамид, — он был прекрасно организован, там имелось вдоволь еды, собственные водопровод, магазины, кинотеатр и театр. Климат для этого времени года чрезвычайно благоприятный. Докинз считал, что погода в Египте напоминает весну в южной Австралии, только дождей и ветра меньше. К тому же местный поезд прямиком доставлял в горячечный Каир — город располагался всего километрах в пяти от лагеря. Поезд бывал обычно набит солдатами, ищущими развлечений, и пассажирам иной раз приходилось сидеть даже на крышах вагонов. Вечерами улицы большого города заполняли австралийские, новозеландские, британские и индийские солдаты.
Докинз делил вместительную палатку с четырьмя другими офицерами, ниже рангом. Прямо на песке лежали цветастые ковры, обстановку составляли кровати, стулья, стол, покрытый скатертью. У каждого из офицеров был свой гардероб и своя книжная полка. Снаружи у входа стояла ванна. Теплыми вечерами палатку освещали стеариновые свечи и шипящая ацетиленовая лампа. В этот день Докинз сидит в палатке и снова пишет письмо матери:
Вчера праздновали Рождество, и все наши мысли были об Австралии. Часть моей группы приготовила фантастический обед — около шести блюд. Все говорили, что стоит только закрыть глаза, и кажется, что ты дома. У нас здесь много оркестров, и вчера на рассвете они исполняли рождественские песнопения. Мама, мог ли я мечтать встретить Рождество у пирамид? В сущности, очень необычно, если подумать хорошенько.
Никто не знал, что их ждет впереди. Время проходило в тренировках и обучении, обучении и тренировках. Докинз со своими солдатами в настоящее время учится рыть окопы и минные галереи, что вовсе не так просто в песках пустыни. Он часто совершает прогулки верхом. Конь его, разумеется, пооблез за время долгого морского путешествия, но в целом остается резвым. Докинз заканчивает письмо словами:
Да, мама, я должен закругляться, надеюсь, что вы хорошо отпраздновали Рождество и получили мою телеграмму. Остаюсь твой любимый сын Вилли. Привет сестричкам.
1915
Личный опыт переживания того, что называется войной, в лучшем случае может заключаться в пробуждении воспоминаний о загадочном и путаном сновидении. Некоторые индивидуальные события высвечиваются ярче других, с ясностью, происходящей от накала личной опасности. Затем обыденными становятся даже самые опасные ситуации, пока дни проходят в ощущении постоянной близости смерти. Но и это ощущение, эту мысль, какой бы важной она сначала ни казалась, человек вытесняет из памяти, — ведь она сделалась постоянной, и потому ее значением начинают пренебрегать.