Чтение онлайн

Постепенно репутация лазарета установилась прочно, и на эвакуационном пункте часто сами раненые настаивали, чтобы их послали непременно в лазарет великого князя. Даже при его переполнении я старался никогда не отказывать в приеме, зная, что у меня при всех условиях все же гораздо лучше, чем в военных госпиталях» [443] .

Великий князь Михаил Александрович 18 февраля уже был в Бердичеве в штабе Юго-Западного фронта и имел свидание с генерал-адъютантом Н.И. Ивановым (1851–1919), обсудив несколько важных вопросов. 20 февраля он приехал в расположение штаба 9-й армии в Каменец-Подольск, где пробыв некоторое время, переехал в штаб 2-го кавалерийского корпуса в Копычынце. Вскоре Михаил Романов в письме от 26 февраля 1916 г. к супруге в Гатчину сообщал:

«Ко мне зашел ген. Безобразов (насколько я его знаю, он очень хороший человек) и высказал мне свое мнение, что мне следовало бы получить Гвардейский кавалерийский корпус, если только такой будет сформирован, как это предполагается. Его убеждение, что мне обязательно следует находиться в Гвардии и что он об этом скажет Государю. Я ему сказал, что лучше об этом не поднимать вопроса, тем более, что теперешнее мое назначение только что вышло и неудобно его теперь менять. Кроме того, я не думаю, чтобы Государь согласился бы на это, по той же причине.

В настоящее время меня в Гвардию совсем не тянет, ибо там поневоле придется заниматься политиканством, а я этого не умею и ненавижу. Кроме всего этого, туда будет входить и Кирасирский полк, значит мне постоянно придется сталкиваться с офицерами этого полка, – ты будешь тоже против этого и вообще с этим назначением было бы связано столько новых осложнений в моей жизни, что и конца не было бы всем неприятностям, – и без этого у меня достаточно удовольствий, затруднений и осложнений на каждом шагу… Я только и мечтаю, когда придет то время, когда мы сможем уехать за границу и хотя бы несколько месяцев в году спокойно там жить. Конечно, и в Брасове чудно было бы проводить несколько месяцев в году. Но я отвлекся, продолжу описывать свою жизнь, в данное время жизнь холостяка.

На следующий день мы приехали в Бердичев и я съездил с визитом к генерал-адъютанту Иванову (хороший, простой и честный человек). Завтракал я с ним и несколькими лицами его штаба.

Мы должны были ехать дальше в 4 ч. дня, но ввиду сильнейшей метели мы уехали только на следующий день в 7 ч. утра. Пока я брился, наш поезд проходил Винницы, и я живо вспомнил то время, когда мы там жили; с тех [пор] уже прошло 15 месяцев. В Каменец приехали только через 28 часов по выезде из Бердичева. До завтрака я поехал к генералу Лечицкому, который был очень любезен. Завтракали мы у него и было множество офицеров его штаба, а также человек десять английских моряков (ныне служащие в Балтийском флоте), которые получили небольшой отпуск, посетили Москву, а затем приехали сюда, чтобы ознакомиться с здешней обстановкой и жизнью в окопах. Про их лица и говорить нечего, – присимпатичнейшие, как у большинства англичан. На другой день у меня завтракал ген. Лечицкий, его начальник штаба ген. Санников, ген. Келчевский и поручик Буксгевден. Днем я сделал визит епископу Митрофану, а потом он у меня пил чай. Это тот, который был у меня в Виннице в твоем отсутствии и который спросил меня “как имя Вашей супруги, чтобы я мог молиться о ней”. – Я его теперь спросил, помнит ли он твое имя? Он ответил, что конечно помнит. Он простой, скромный, умный и симпатичный, но он очень болен сердцем.

Живем мы в губернаторском доме, широко размещены и удобно, ни мы ему не мешаем, ни он нам. Он простой (т. е. губернатор) и симпатичный, бывший правовед, окончил училище вместе с Петей» [444] .

Великий князь Михаил Александрович записал в дневнике:

«28 февраля. Воскресенье.

(Поезд), Австрийский Гусятин и приезд в Копычинце.

Наш поезд пришел в Гусятин в 9 ч. утра. В 12 1/2 мы поехали к команд[ующему] 7-й армией генерал-адъ[ютанту] [Д.Г.] Щербачеву, где и завтракали у него в штабе, затем обошли все отделения штаба и возвратились в вагон. Ген. Щербачев приехал проститься, и мы поехали в Копычинце, где находится штаб 2-го кав[алерийского] кор[пуса]. В 4 ч. мы уже были на месте. Дом неважный, одноэтажный, находится на шоссе в середине местечка. Временно командовал кор[пусом] ген[ерал] кн. [К.С.] Бегильдеев, он встретил и пил у нас чай, а также и Ангелов. Погода сырая, темная, дороги в плохом состоянии, местами много снега, местами совсем нет. Все части корпуса, т. е. 2-го кав[алерийского] кор[пуса] находятся в резерве» [445] .

Полевое управление 7-й армии было образовано в июле 1914 г. при штабе Одесского военного округа. В задачу армии входила охрана побережья Черного моря и границы с Румынией. В октябре 1915 г. управление было переведено в район Трембовль – Чертков. Командующим армией с самого начала войны был генерал от артиллерии Владимир Николаевич Никитин (19 июля 1914 – 19 октября 1915). Затем его сменил генерал от инфантерии Дмитрий Григорьевич Щербачев (19 октября 1915 – 11 апреля 1917). Начальником штаба 7-й армии являлся генерал-майор Николай Николаевич Головин (24 октября 1915 – 17 апреля 1917). Первоначально при создании 7-й армии предполагалось двинуть ее в Сербию, однако Румыния (сохранявшая на тот момент нейтралитет) воспротивилась проходу русских войск через ее территорию. После этого выдвигались планы проведения армией десантных операций – на болгарском побережье и для захвата Константинополя. Однако генерал Д.Г. Щербачев (1857–1932), не веривший в успех десантных операций, решительно воспротивился этим планам. Фактически в течение 2 месяцев армия простояла в Бессарабии, не предпринимая каких-либо активных действий. В последних числах ноября 1915 г. началась перевозка войск по железным дорогам на Гусятин и Волочиск. В середине декабря армия Щербачева начала продвижение от Серета на Стрыну, но атаки понесли неудачу. При планировании общего наступления в 1916 г. А.А. Брусилов отвел 7-й армии вспомогательную роль. В ее состав был переведен и 2-й кавалерийский корпус, который находился в резерве.

Шли обычные фронтовые будни.

Стоит заметить, что Верховное командование возлагало в годы Великой войны свои надежды в действующей армии на кавалерию, как на наиболее мобильные и эффективные воинские формирования.

В составе русской армии числилось всего 16 кавалерийских дивизий и 3 отдельные кавалерийские бригады. Они в свою очередь объединяли в общей сложности: 57 полков регулярной кавалерии, в т. ч. 22 драгунских (считая не имеющие порядкового номера Приморский и Крымский конные полки), 17 уланских и 18 гусарских полков. Кавалерийские дивизии, имевшие номера с 1-й по 15-ю, были организованы единообразно, включая по одному гусарскому, уланскому и драгунскому полку с теми же номерами (в дивизию входило также по одному казачьему полку); 16-й, 17-й и 18-й драгунские полки входили в состав Кавказской кавалерийской дивизии. 1-я отдельная кавалерийская бригада включала 19-й драгунский и 16-й гусарский полки, 2-я бригада – 17-й и 18-й гусарские, а 3-я – 16-й и 17-й уланские. Приморский драгунский полк входил в состав Уссурийской конной бригады, а 20-й драгунский и Крымский конный существовали отдельно (во время войны они были сведены в 4-ю отдельную кавалерийскую бригаду вместе с ново созданным полком Офицерской кавалерийской школы). Кроме того, существовало 8 запасных кавалерийских полков: 1-я запасная кавалерийская бригада включала 2-й, 4-й и 6-й, 2-я – 1-й, 3-й и 7-й и 3-я – 5-й и 8-й полки, а также Кавалерийский запасный дивизион. К 1914 г. в кавалерии начитывалось до 3,5 тыс. офицеров [446] . В годы Первой мировой войны были сформированы Кавказская туземная («Дикая») конная дивизия, Текинский конный полк, шесть Заамурских конных полков и шесть Прибалтийских конных полков. На особом положении в действующей армии находились 1-я, 2-я и 3-я гвардейские кавалерийские дивизии, в состав которых входили элитные кавалерийские лейб-гвардейские полки.

Великий князь продолжал регулярно вести свой фронтовой дневник. Он, в частности, 7 марта 1916 г. записал:

«Бои под Верден, которые продолжались четыре недели, начали стихать, и немцы, которые потеряли там не менее 200 т., ничего не добились» [447] .

Наступательный порыв немецких войск под Верденом во Франции был охоложен предпринятым русским наступлением по просьбе и во имя спасения союзников по Антанте, несмотря на сложные условия весенней распутицы. Прорывы фронта не удались, но помощь французам была осуществлена. В связи с такой тактикой командования приходилось все чаще слышать, начиная с зимы 1915–1916 гг., циркулировавшую среди солдатской массы фразу:

«Союзники решили вести войну до последней капли крови русского солдата».

Михаил Александрович фиксировал в дневнике все более или менее значимые события, регулярно писал супруге письма. В его дневнике от 16 марта читаем:

«В 10 ч. я сделал смотр в поле роте Самокатчиков (280 чел.). Вернувшись, писал Наташе. Завтракали в 12 ч., после чего поехали в двух автомобилях к кн. [Н.П.] Вадбольскому на фольварк Шманковчики, а оттуда с ним в село Чарноконце. Там в поле были построены уланы Его В[еличества] и Гродненские гусары, с которыми я прощался, они на днях переезжают на Северный фронт и войдут в Гвардейский отряд. После смотра я заехал на фольварк, где собрание улан, и нас угостили чаем и пели песенники. В 5 1/2 мы поехали к себе и, вернувшись после семи часов, вскоре обедали. Ларька [Воронцов-Дашков] и Керим [Эриванский] возвратились из Кабардинского полка к обеду. Я лег рано…» [448]

Через десять дней он сделал следующую запись в дневнике:

«26 марта. Суббота.

Копычинце.

9 1/4 мы поехали в Высучку, куда приехали в 11 3/4 , и я прощался с Черкесами, Ингушами, Чеченцами, пулеметчиками и 1-й Конно-горной батареей. Затем поехали в усадьбу, где штаб дивизии накормил нас завтраком, кроме всех штабных были командиры полков. Играли трубачи Черкесского полка. Я навестил кн. [Д.П.] Багратиона, кот[орый] лежал, простудился. Среди трубачей один оказался отличным пианистом, а другой скрипачом, они в столовой демонстрировали свой талант. В 4 ч. мы поехали в Тлусте, где я прощался с Кабардинцами, Дагестанцами, Татарами, пулеметчиками и 2-й кон[но-] гор[ной] бат[ареи]. Как тут, так и там, мне пришлось сказать прощальное слово. Затем там же, в поле, Татары пригласили нас на чашку чая под шатром. В 6 1/4 мы поехали в Копычинце. Проезжая Чортков я сделал визит ген. [В.Е.] Флугу. Приехали к себе к обеду. Лег рано. Погода была холодная, пасмурная при сильном ветре, пыль страшная.

Слово мое было следующего содержания:

“Господа офицеры и всадники, я с грустью прощаюсь сегодня с вами, но всегда буду помнить то время, когда я командовал Кавказской Туземной Конной дивизией и вашу беззаветную службу Родине и Царю.

Георгиевским крестом и оружием, которыми я был удостоен, я всецело обязан вашей доблестной работе.

Господа офицеры, сердечно благодарю вас за честно исполненный долг, а вам, мои храбрые всадники, спасибо за вашу отличную боевую службу”» [449] .