Чтение онлайн

– Гамон, а ты слышал про этого художника, Наото Хидзирияму?

– Нет, впервые слышу. Но ведь я таким не интересуюсь.

– Почему? – спросила я, поудобнее усаживаясь на ковре.

Гамон задумался и через некоторое время ответил:

– Честно говоря, мне такая живопись не очень нравится. Она очень точно отражает реальность, но при этом как будто ей противоречит.

Действительно, хоть девушки на картинах и выглядели совсем как живые, при взгляде на них возникало чувство, что Наото Хидзирияма, копируя реальность, приукрашивал ее, воплощая свои собственные желания. Эти взгляды, гладкая кожа, энергетика девушек. Реальность и идеал, накладываясь друг на друга, сливались в единое изображение.

– Тебе нужно больше отдыхать, – сказал Гамон.

– С чего это вдруг? – рассмеялась я.

– Ты и за книгу взялась, и на телевидение ходишь сниматься. Даже нашу ипотеку и семейный бюджет хочешь целиком взвалить на себя. Но по крайней мере вернуть поскорее деньги за первый взнос моим родителям должен я. Ведь если б мне не нужна была отдельная комната для проявки фотографий, мы бы могли просто снимать квартиру.

Я молча взяла в руки чашку и сделала глоток холодного кофе.

– И еще, по поводу Касё. Он мой младший брат, поэтому мне тяжело говорить это прямо, но я знаю, что у него непростой характер.

– Да, это точно. Мне кажется, он сложный, а может, даже опасный человек, – я едва заметно кивнула.

– Как-то в раз в детстве Касё забрался на соседский гараж и спрыгнул. Была зима, все замело снегом, и он сказал, что просто хотел узнать, каково это – приземлиться в сугроб с высоты. Но прыгал он с двухметрового гаража…

– Это же очень опасно! Вечно мальчишки делают всякие глупости, – нахмурилась я.

– Я не делал, – с улыбкой поправил меня Гамон. – А Касё, да, он похож на человека, который только посмеется над таким ребячеством, но на самом деле в любой момент готов сам показательно прыгнуть с крыши. Ему хочется привлечь к себе внимание. А еще – бросить миру вызов, даже если он может сам от этого пострадать. Я бы хотел, чтобы он наконец встретил хорошую, спокойную девушку и обрел настоящий дом, где ему не нужно будет ничего и никому доказывать.

– Это точно, – согласилась я и добавила: – Сейчас пойду ложиться.

Я отнесла пустую чашку на кухню, наспех сполоснула и убрала в ящик. Раздался звон, когда она стукнулась о другую посуду. Внезапно мне захотелось расплакаться. Рыдать навзрыд, как это делают младенцы, выпуская наружу все накопившиеся эмоции. Но внутри меня они не бушевали, а, наоборот, подавляемые усталостью и дремотой, затаились где-то в глубине сознания. Получается, даже для того, чтобы выплакаться, необходимы молодость и физическая сила. Расправляя закатанные рукава, я вспомнила о Канне: она сейчас спала в камере следственного изолятора.

Может, из-за того, что отверстия в перегородке, разделявшей переговорную комнату, были очень маленькими, может, по какой-то иной причине, но, как бы то ни было, в этот день я с трудом могла расслышать голос Канны. Я подвинулась поближе к перегородке и наклонила корпус вперед так сильно, что еще чуть-чуть – и могла бы свалиться со стула.

– Почему ваши родители были против того, чтобы вы работали на телевидении?

– Не знаю. Отец всегда говорил, что я должна выбрать карьеру, связанную с интеллектуальным трудом, преподавание или науку, а не светиться на экране, – сдавленно ответила Канна.

Девушку, которая хочет стать телеведущей, вряд ли заинтересует профессия учителя или научные исследования. Понятно, что отец мог переживать за молодую и хорошенькую дочь, мечтавшую о популярности, но все равно его позиция показалась мне чересчур категоричной.

– Кстати, госпожа Макабэ, вы читали интервью Кагавы?

– Да, читала. Вы с ним встречались?

Канна тут же начала горячо оправдываться, как будто ждала этого вопроса.

– Мне пришлось. Кагава мне сразу не понравился, но он обещал покончить с собой, если мы расстанемся. Я от стыда места себе не нахожу, теперь все думают, что у меня были чувства к такому человеку…

– Сколько продлились ваши отношения?

– Мы начали встречаться сразу, как я поступила в университет, получается… где-то два с половиной года.

Ничего себе… Так долго, а ведь этот Кагава ей даже не нравился.

– А как прошло расставание, легко?

– Нет, как раз наоборот. Я сказала, что хочу самой обычной любви. Что хочу выйти замуж и всю жизнь прожить с одним человеком. А то, что он вот так, ни с того ни с сего начинает строить из себя жертву – это просто жалко.

Слушая ответ Канны, я вспомнила о Касё.

– Если я не ошибаюсь, господин Анно хотел поговорить с Кагавой?

– Да, верно, он меня об этом спрашивал, и я ответила, что не против. Но я предупредила его, что не стоит верить всему, что скажет Кагава. Господин Анно посмеялся, что это не про него, мол, он же не какой-то обиженный на женщин неудачник.

Пересказывая этот разговор, Канна заметно повеселела. Мне же стало немного не по себе. Сейчас она могла положиться только на своих адвокатов, так что в появлении таких теплых чувств к ним не было, конечно, ничего удивительного. Но меня обеспокоило, что имя Китано еще ни разу не всплыло в нашем разговоре. Уж лучше бы у нее сформировалась привязанность к человеку, который смог бы стать для нее отцовской фигурой. Я как бы невзначай спросила:

– Вы не возражаете, если я тоже буду присутствовать на этой встрече и послушаю, что расскажет Кагава?

К моему удивлению, Канна моментально согласилась.

– Но имейте в виду, он может перевирать факты, искажать слова других людей. Я немного волнуюсь: понятия не имею, что он выдумает на этот раз.

Я не ожидала, что Канна будет рассказывать о Кагаве так охотно, поэтому продолжила задавать вопросы в надежде, что смогу лучше понять Канну, узнав что-то о ее личной жизни.

– А как вы с ним познакомились?

– На празднике любования сакурой, когда я была на первом курсе. Тогда Кагава уже был выпускником, он сам первым подошел ко мне и заговорил. Он со всеми ладил, и я подумала, что он, должно быть, хороший человек, поэтому дала ему свой номер. Он тут же стал мне написывать. Мне пришлось много раз ему отказать. Я тогда встречалась с другим парнем, и тот несколько раз меня избил. Однажды я пришла за помощью к Кагаве. Он тогда по-настоящему спас меня. Так мы и сошлись.

Канна сказала «спас меня», а не, например, «удобно подвернулся». Такой выбор слов указывал на то, что ее отношение к Кагаве было далеко не таким однозначным, как она старалась показать.

– Я ни о чем его не просила, но он делал мне дорогие подарки, по вечерам подвозил до дома. Хотя при этом даже не пытался узнать, что я за человек. Он влюбился в мою внешность, а когда мы начали встречаться, стал упрекать, что со мной сложно, что я постоянно его обманываю. Он совсем не старался меня понять.

От волнения у Канны даже сбилось дыхание. Я уточнила:

– Канна, вы ведь помните, что до этого сами называли себя лгуньей?

Девушка растерялась и, запинаясь, ответила: