Первопроходцы
Шрифт:
– Ясно, не слышал. А наш Учитель утверждает, что видел своими глазами и принял из рук в руки поводья.
– Бред собачий, – выпалил Кумкагир, глубоко вдохнул и добавил: – Извини, не хотел обидеть.
– У меня тоже возникли вопросы, – задумчиво произнесла девчонка. – Стоило бы задать их шаману лично. Думаю, он такой же чудик, а может просто мошенник. Но хочу убедиться своими глазами.
– Шаманы странные, их не поймешь с наскоку, – возразил Кумкагир. – Не различишь, где правду говорят, где голову морочат. Служители культа, что с них взять.
– Вот и узнаю – что. Сказками меня не обманешь, – подытожила девчонка. – Я ж тоже молодец – ни палатки с собой не взяла, ни лыж. И планшет отрубился… Но хоть здесь подстраховалась. Вуаля!
Желтоватая, потертая на сгибах карта легла на каремат.
– Смотри – вот поселок Букачача, вот речка Букачача, там наверху водопад. А здесь, в двух километрах от нас заимка шамана. Но до утра мы туда не пойдем.
Умно, ничего не скажешь. Бумажная карта старая, такими лет двадцать не пользуются. Но пригодилась же…
– Знаешь, как переводится Букачача? – попробовал подшутить Кумкагир.
– Знаю, – кивнула девчонка. – Искаженное «букучан» – наледь на реке, там, где со дна бьет источник. Так тунгусы говорили. А что?
Кумкагир быстренько сменил тему.
– Да так… Может костер разожжем? Теплее будет, заодно тушенку разогреем, поедим как люди.
– Пробуй, разводи, – девчонка махнула рукой. – Лес мокрый как губка, ни сухих веток, ни сухого полешка не отыскать. Топора у нас нет, свечек всего две. На растопку, конечно, можно пустить благовония, но их тоже немного. А мяса я не ем.
– Почему? – удивился Кумкагир.
– Животных жалко. Они не виноваты, что люди поступают с ними по-скотски.
– Странная ты всё-таки… Кстати, как тебя зовут? Сидим, чаи гоняем, а не представились.
– Я Снежана. Снежана из Питера. Бросила институт, люблю летать и мороженое с ванилью.
– А по паспорту как?
Девчонка снова хихикнула, смешно сморщив веснушчатый нос.
– Снежана. Мама в Болгарию съездила и привезла имя. Все думают, что прозвище такое. Удобно.
– А я Илья Кумкагир. По паспорту. Папа эвенк из местных. Поэтому и думаю с шаманом договориться. Будем знакомы!
Кумкагир протянул руку, Снежана ее пожала – удивительно крепко для девушки. Ишь какая спортивная!
– Так я погрею тушенку?
– Конечно, ты же голодный – вон как в животе урчит!
Жирное мясо сразу придало сил, Илья опустошил всю банку и вытер ее досуха хлебной корочкой. Снежана поделилась с Кумкагиром орехами и без стеснения умяла пачку печенья, перепачкавшись крошками. В термосе еще оставался чай – каждому по кружке. От сытной еды обоих тотчас потянуло зевать, да и медленный снегопад навевал дрему. Покопавшись в рюкзаке, Снежана добыла флиску на молнии – одежда едва застегнулась на широких плечах Кумкагира. Потом залезла в спальник, укуталась с головой, повернулась на бок и моментально заснула.
А вот Кумкагир еще долго ворочался – тяжелый день отзывался болью в мышцах, холодный воздух пробирался под термоодеяло, выстуживая то плечо, то коленку, лежать на тонком каремате было жестко. И мучила дилемма – как сохранить дистанцию, не замерзнуть и не оказаться неправильно понятым… по-ня-тым…
Во сне Илья почему-то считал оленей, выпасал их в весенней тундре, набрасывал аркан на рога. Вожак стада горбоносой изящной мордой походил на Марселя и при каждом промахе читал пастуху удивительно скучные лекции, резюмируя «фу таким быть». На сопках расселись жирные волки и сопровождали выговоры глумливым воем. Вконец озлившийся Кумкагир побежал на наглых хищников, размахивая хореем, споткнулся о кочку, полетел куда-то – и открыл глаза.
Снегопад кончился, ясное небо светлело, солнце уже касалось верхушек лиственниц. Рядом с тентом на расчищенной от снега земле жарко пылала нодья. Над огнем побулькивал котелок с чем-то пряным и вкусно пахнущим. А рядом прохаживался сутулый тощий старик, одетый в засаленную брезентовую робу. На невозмутимом смуглом лице, исчерченном глубокими морщинами, посверкивали внимательные глаза. С дряблой шеи свисала гроздь костяных амулетов, еще несколько украшали отороченную лисой шапку. Рядом с нодьей лежала большая лайка и вертелся неизбежный песец, дружелюбно крутя хвостом.
– Дорова! Пришли, однако. Я – Туманча.
Светлое время таяло всё быстрей, сужая мир до размеров избушки. А ее со всех сторон обступала тьма. Саша был заперт внутри пространства, освещённого только отблесками печного огня. Свечей было мало и их приходилось беречь.
Четыре стены. Они не изменились за три года жизни в тайге. Но раньше не было тишины, которую вместе с тьмой набрасывал вечер. Меж стен в темноте жил шёпот Ларисы: мне страшно, мне страшно, Саша… Ее жалобы, упреки, монотонное обсуждение дел на завтра, нежный смех, который звучал всё реже. Там жил голос Стёпки: когда мы вернемся в город, зачем у горностая кончик хвоста чёрный, какой номер дроби выбрать на утку осенью, и снова – когда мы вернёмся в город. И его, Сашин, голос, который объяснял, утешал, рассказывал истории.
Теперь слух выхватывал совсем негромкие звуки, на которые прежде Саша не обращал внимания. Голос огня в печи, голос ветра снаружи, мышиные шорохи за пределами освещённого пространства.
Четыре стены. Закрыв глаза, Саша мог бы наизусть перечислить, какие предметы «украшают» их, создавая нехитрую обстановку маленькой избушки. Слева направо и справа налево. Куртка, карабин с поцарапанным прикладом и замотанным тряпками прицелом, два самодельных бубна, свешивающиеся с потолка старые полиэтиленовые пакеты с едой – не добрались бы мыши… А мыши были повсюду – бегали по полу и по потолочной балке, попискивали по своим надобностям, раз уж нашли зимой тепло – искали вкусное. Саша поставил в угол двухлитровую пластиковую бутылку, ловил зверьков и убивал с пустым сердцем. Если не он их, то они его точно… Но полностью истребить мышей не получалось, да и лёгкое присутствие хоть какой-то другой жизни, теплых, крохотных и жадных комочков согревало сердце.
Чтобы спастись от тюрьмы четырёх стен, вечерами Саша сиживал снаружи у костра. Дневные заботы отнимали не слишком много времени, и чтобы спастись от мыслей, он в десятый раз перечитывал книги из скудной библиотечки. Но страницы быстро заканчивались, и вопросы, на которые не было ответов, снова и снова заслоняли ему свет, садились на плечи, брали за горло. Зачем продолжать игру в шамана, когда последние зрители покинули его? В тайге все знают, кто где живёт и чем занимается на сотню километров в округе. И если люди не идут к нему, как к шаману, тогда коего лешего он торчит в этой дыре? Он по-прежнему лишь отгораживается от той, другой жизни. Но зачем?
Алкоголь в таких случаях даёт ответы, но все неправильные. Поэтому пластиковая канистра продолжала лежать под нарами. Мыши спирт тоже не пили.
Поэтому Саша брал маленький бубен и бесконечными минутами между закатом и сном пришёптывал и приговаривал бесконечные просьбы, предложения и даже приказы. Тум-тум-тум – наставьте, покажите дорогу, дайте знак! Кому нужен я здесь, если не людям?
Чудил. На Новый Го д нарядил ближайшую ёлочку рыбьими скелетами, лентами, бубенчиками, на вершинку ей водрузил заскорузлую рабочую перчатку. Схваченный морозом, залубеневший указательный палец неотступно указывал в небо. Через две недели надоело – снял.