Чтение онлайн

– Зашибу, сука, падла… – медленно проговорил у входа мужик. Затем вошел и сел рядом с ней. Та плакала, изредка шмыгая носом: та в темноте себе плакала. Мужчина наклонился к ней в темноте, внимательно и тяжело посмотрел на нее:

– Моя, сука, тварь.

После этого последовали два тяжелых удара ладонью по лбу этой женщины. Женщина замолчала, и автобус поехал.

* * *

В полях закружились голуби. Они падали тяжелыми каплями. Синими и тяжелыми. Вверх, но сначала вниз. Прохлада вечера превзошла ожидания. Тепло растворилось в нем. С примесью иностранного. Так бы еще сказали. Там бы меня увидели. На окраине забухали. Выпивка пробежалась по людям. Как попрошайка в автобусе. Лица пришли сказать, но говорили молча. Женщины с перевязанными грудями возле дорог. С тоской, с обожанием. Женщин вбитые столбы или, еще, хачкары. Бетон растрескался от жары, в нем появились трещины. В них завелись насекомые, мягкие, и жуки: люди и в них машины. Улицы и дороги. Трещины от жары. Я заскочил домой. Выскочил словно пробка. Отпала необходимость присутствовать в себе от звонка до звонка. Больше свободного времени. Выходы из себя. Конные или пешие. Там, прогулки по морю. Вдоль него или без. Для чего это нужно. Юность вошла и вышла. Дырка и боль еще. Зарастают, все сходится. …Здравствуйте, познакомиться, вы мне очень, не очень, пара бутылок пива, пара пустых бутылок, я тебя так, постой… Зарастает, все сходится. Нет сообщения. Выросли здесь развалины. За ночь, на ровном месте. Сами вдруг выросли. Двигаются развалины, дышат, идут за мной. Полное запустение. Здесь стояли дома. Здесь города дымились. Чей-то скелет в столовой. С ложкой застыл у рта. Рты просто так шевелятся. Песочница, полная костей. Кости внутри нее горкой. Разной величины. Заставляют насиловать. Отпечатки ног на бетоне. От его зеркала отрывается Варужан. Он идет себе дальше. Даль на него глядит. В его левой руке два камня. Он сжимает, сжимает их. Человек, обратясь в струю (многоточие дальше следует). Расставание: я и ты. Она надо мной глядит. Дети ломают асфальт руками и едят, запивая лужами. Запивая из луж, едят. Для чего, посудите сами. А еще через год крушение. На лечение выдвинут. Для лечения требуется. Две процедуры близятся. Все-таки взял и умер. Не постарался жить. Ноги на телевизоре. Ноги на голове. Такая страна остыла. Порядка тринадцати лет я взял и унес с собою. Порядка, порядка, порядка. Тебе интересна ночь, а мне она не интересна. Она, как тебя зовут. Сердце, его две капли. Город по каплям жив. Ливень уже закончился. Капает, мельком жив. В день машина проедет. Там человек пройдет. Человек постарается. Тяжелая ночь выходит. Проходит, преподает. Газеты орут без умолку. Их крик разрывает мозг. Глаза его трансформируют, картинка уходит в звук. Смотри, человек проходит. По улице вдоль идет. Доходит до перекрестка, а после обратно движется. Ходьба по остывшим улицам. Душа моя, борода. Человек выглядит так, как бог и его творения. Я делаю минет мозгу. Сосется теперь что надо. Добавили мяч в ворота. Голова остепенилась его. Голова человека женится. Кого пригласит на свадьбу. Выход один на один. Прижмись к человечеству. Прижми его плоть к себе. Вонзи в его мясо зубы. Прожуй, проглоти, впитай. Теплом его мясо дышит. Нужно вести тебя в себя, как в последний бой. …Песня отовсюду летела, лезла перьями из подушки. Без динамиков возле. Воздух служил мембраной. Верный служитель музыки. Орды незнакомцев прошли. Для души человека толпа людей равнозначна полчищу иноземцев, захватчиков. Орды теперь прошли. Это когда города нет, город сняли в виде домов и машин. Люди остались голыми. Просто одни в пространстве.

– Что-то случилось, да? Что-то сейчас здесь было? Что-то скользнуло вверх?

– Что-то?! Да ты взгляни. Города больше нет. Без остановки сгинул.

– Родина солнца – ночь. Все не то и всюду я один, – сказав эти слова, человек посмотрел на иную массу людей и пошел от нее в пустыни. Человек уходил, как его годы. Он удалялся из глаз, для себя он все так же был. Человек, он всегда старался. Он не понял сегодняшнего. Отступил и попятился. Горизонты рассыпались. Прекратили, задумались. Камни, машины, гром.

– Смотрите, красива ночь. Смотрите, она танцует, – вдруг закричала девушка, вверх поднимая руки. Тем она танцевала. Она продолжала жить. Лом стариков, торчащих костями в разные стороны.

– Как тебе мой костюм? – человек встал, показывая на себе машину. – Но не великовато? Малость примял, авария.

Авария порождает скорость. Она создает условия своего рождения. Поезд бежит вперед, нет городов, он есть. От пустоты к другой. Тепло потекло в батареи. Животы у них заурчали. Посетителям холодно. Посетители мерзнут. Ноги у них бледны. С синими жилами. С синими жилами. С сохнущими прожилками. Их бы теперь жевать. Вены: струится кровь. Белка кружится в теле. Кружится голова. Завтра пойдут рассветы. Ждать –

это умирать. Если вывернуть человека наизнанку, сколько дерьма повалится. Когда же вернем обратно, дерьма посыпится больше. Рука мужчины обещала стать женской. Она обещала ей. Ее обещание. Тарас, если верить, Бульба. Однажды из текста шел. Проводником служил Гоголь. Напитки, горячий чай. А шахматы полагаются. Но не разлагаться здесь. Немного скончаться можно, не переходя черту.

– Мне, мягко говоря, нет, не хочется. Чего, я не знаю сам.

– Дыши, я тебя люблю.

Лицо наклонилось ниже.

– Женщины до безобразия много сил отняли. Они же ее давали.

– Мы клятву давали жить. Когда мы говорим искусство и жизнь, то, конечно же, имеем в виду и мужа с женой, от которых производится третье, включающее черты обоих, продолжающее и живущее, после себя родивших. Мы же имеем в виду себя, когда выходим иногда из машины. Мы для чего не здесь.

– Люди шли не видя друг друга, там, где были стены, теперь их уже не было. Стены сдерживали людей, они их всегда растили. Так разделились души, после чего тела. После чего машины. Больше стали людьми. Без стен душа опускается. На четвереньках бегает.

– Эй, душа, где же ты?

– Жила я себе, жила. А он вдруг в меня вмешался. А он надо мной случился. А он надо мною выстрелил. Какое настало дело? Без денег меня оставил, работы, кусочка хлеба, – она сглатывает слюну, сиротливо сидит. – Сейчас без него тепло, а завтра мне будет холодно. Он на меня не придет. Я попала в его паутину. Его паутина есть слава. Тело мое все то же, но оно висит в паутине. Ее немногие видят, она из души его, стальных очень тонких нитей. Сперва еще дергалась, но только сильнее влипла. Потом наступил укол. Яд разъел мои внутренности. Его соки во мне, только снаружи прежняя, а изнутри его: ткани и кости, мысли. После придет и выпьет. Я поступлю в него.

Крунк зазвучит потом. Можно сказать, чуть позже.

– Женщина, если надо, и ум свой как балласт сбросит, чтобы быть любимой. Дерьмо проезжает мимо, гремит достаточно громко. Оно и понятно, ночь. Поэтому ты любима. Такой у нее закон. Убийства или любовь.

Алексис сидит под столом, плачет, порой выглядывая. Под небольшим столом, "что на сегодня сделала?" так, ничего, сиди. Если она вдруг встанет, вниз упадет еда. С пепельницей моей. Нет потому, сиди. Изредка шмыгай носом, мокрым и взбудораженным. Птицы поют, весна, дверь открыта на площадь или в природу общую. Птицы приносят радость. Алекс щебечет тоже, гладит себе белье. Руки поверхность трогают. Из утюга бьет пар. Хлеб, развлечения. Там, на базаре, мясо. Я выбираю голову. Та стоит на столе. Веки ее открыты. Смотрят ее глаза. Вдруг пролетела боль, быстро, за ней погоня. Вниз потекла слеза. Видно, из-под колес. Веки спустились следом. Занавес, встали все. Голова покатилась. Будто бы шар, как кегли с Алекс упали вниз. Тихо к себе прижались, прочь отряхнули мир, после уже друг к другу. Прочь отряхнули мир. Ноги болят обоих. Алексис морщится, я ей целую рот, чтобы не корчился. Он и не корчится, а возвращает долг.

– В долг я жила, лишь в долг. Все забирала внутрь. Время, пора платить.

– Алексис, ты же девочка, девственница моя, – произошла догадка, замыкания типа, то ли короткого, то ли цепи из нас. Он целовал ей руки, ноги и нежный пах. Ей было очень стыдно, стыдно впервые в жизни, то есть по-настоящему, то есть сильней всего. Там же, где все потеряно, там все обретено. Видишь меня – напротив? Я говорю тебе. Лучше голодай, но не снимайся в животных фильмах. Было такое, надо было, я же не спорю с этим. Я говорю про будущее. Ты причиняешь боль. Чувствуешь? Резко бьется. Руку прижал к груди. Не убежала вниз. Ей наверху трудней, но и почетней тоже. Поцеловал ей руку. Я про нее тебе.

Рука ответила благодарностью на поцелуй, тоже поцеловала: как смогла, как сумела.

– На тяжелые сны надет… Перед нами открыта осень. Нечто каменное – ее. Следом желтое с красным кружится. На ботинке не мой плевок и ботинок, мне кажется, тоже.

– Его сперма горит во рту, будто сгусток души армян.

Сердце вышло у нее из-за туч. Мое слово дошло, как ветер. Осветило темную землю. Стала плоть у нее светлей. Все задвигалось, задышало. Набухали соски, как почки. Потому что пошла весна. Пару раз по пути споткнулась. Ничего, пустяки, пошла. На нее не хватало денег. Люди выходили из автобуса, как слова изо рта, через первую дверь, оплачивая за проезд. Заходили в другие двери. Так в Саратове много лет.

– Ничего, что я у других?..

– Нет, ничего, поженимся. Там ничего по-прежнему. Встань, но тогда иди. Сколько бы я ни падал, чаще в сто раз вставал. Как только боль схватывает меня за горло, как только я чувствую, так больше не могу, сразу появляется строчка. Худшее самое – две. С моей стороны гениальность, и я мужчина, совсем. Прими этот дар, он стоит. Прими, для тебя стоит. Но там – это ночь немногая. Но там – где меня не будет. Армения: ты и я. Теперь по пути с отсутствием. Убегаем, за нами гонятся. Не будь темнота со мной. Глядит: за окошком Русь. Моя дорогая Алекс, пишу я тебе письмо. Здесь много проходят мимо, практически все идут. В мужчину втекает пиво, впадает в его живот. С вершины в пространство льется. Красивые водопады. Купаю ладони в них. Еще одиночества. Последняя буква сильная. Она бы стояла первой, но так не положено. Еще ты лежала голой, а я на тебя смотрел, ты перевернулась набок, открыла свои глаза, привет, ты откуда взялся? Наверное, я спала. Ты выкрал меня, увез? Ты не целовал меня? Мне снилось, что ты целуешь, твои поцелуи снились, такая стояла очередь, я каждому часть давала, кусок, уходили с ним, его к груди прижимая, съедали и снова шли. Они не твои стояли? Послушай, ты спал со мной? Пока я спала, ты спал? Ты так меня сильно любишь, ты бледен, не выспался, тебе я нужна навеки, не тело мое, а я? Ты первый такой, а я? Постой, я растрепана. Тебе я такой не нравлюсь. Сейчас, подожди меня. Ну да, был когда-то парень, потом одинокая. Вчера я сломала ноготь, к себе от других гнала. Смотри, у меня пятно, какая большая родинка, она на груди ее, она в нее тычет пальцем, не тычь, говорю я ей, не надо, совсем не буду, целуешь, сюда, сюда, а справа еще одна, ты будто бы пылесос, ты правда, совсем как он, ты пыль вместе с болью втягиваешь, а после меня ты вытряхнешь, от грязи своей, при всех? Я шла, ты меня позвал, сначала в потемках путалась, а после меня забрал, к себе притащил сюда, чтоб голой отсюда выгнать? А ниже еще есть родинка. Она на них смотрит тоже. Это же бог накидал мне зерен, он на тебя просыпал, чтобы склевал я их, тем опускаясь ниже. Я опускаюсь ниже. Завтра за мной придут. Будь ко всему готова. Здесь пролегли ножи, он указал на грудь. Завтра бежать отсюда. Зная, что ты со мной, я бы всегда спала. Спать и дышать тобой. Женщине это важно, частью мужчины быть, частью тебя такого не от мужчины вовсе. Часть твою целовать, знать тебя больше, больше секс – это же стыковка, он для чего-то большего, если с мужчиной сходитесь, если подходят коды, если же нет – впустую, лить, но чужой бензин. Ехать по метру в час. Все же к тебе ползла. Если наступит выстрел, мы от него уйдем. Ты резко заглянул мне в глаза, я не успела одеться, причесаться, покраситься. Да, я увидел душу, пущенную бегом. Слушай, довольно маленькая. Так ведь еще растет. Пятками заблестела. Очень стесняется. Маленькая? Наверное. Может, боится? Нет. Ты для нее огромен. Если войдешь – порвешь. Пусть же войдет в меня. Можно? Вот здесь, налево, дверь на себя, сюда. Там, у стены, есть кнопка, провозглашает свет.

* * *

Моя вековая Алексис. Придешь, посидишь, уйдешь? Ты раньше кружила в комнате и вылетела потом, нашла, набрела на форточку: то ветер понес сюда. Ударилась о стекло до этого, много раз. Из носа бежала кровь.

– Она до сих пор бежит.

Прикладываю платок и задираю ей голову. Впервые глядит наверх. Ну как, голова не кружится? С тобою, обнявшись, в танце? Последовали за словом, иглой, в отведенный путь. Вдвоем, закружились головы. Отдельно от наших тел.