Чтение онлайн

На пляже — не протолкнуться, и под ногами елозило столько сопливых детей, что через каждые четыре шага Андрей вытирал штаны носовым платком. «Где же эти чертовы полюбовники?» — думал он, выбирая взглядом парочки по купальным костюмам. И никогда бы их не нашел, случайно не обрати внимание на двух подростков, один из которых затаскивал другого в кусты, приговаривая:

— Попробуй-ка справиться со мной. Увидишь, что не такая уж я и сильная.

— Боюсь, — искренне сопел другой.

— Да слабая я, слабая!

Точно — Сени и Трофим. Просто Сени была до того плоская, что ходила по пляжу без лифчика. Андрей засмотрелся на нее, как мужчина, хоть и видел раньше в одежде: ничего получилась бы девка, если бы не четыре бородавки и два родимых пятна под носом, да в ухе болтался какой-то отросток, похожий еще на одно ухо, только из железа. «Но это излечимо, отрезаемо и удаляемо», — тяжко вздохнул Червивин от предчувствия, что Чугунов прикажет взять Сени в жены, и пошел спасать сына райкома из кустов…

Первого сентября Победа пошла в университет, и на лекции к ней подсел любимый гражданин Конго, самонадеянно отогнавший еще на перемене степного коммуниста Кабаева.

— У меня уже есть любимый, — сказала Победа. — Не тратьте порох попусту.

— Я сам противник вероломной любви и горячий сторонник половозрелой дружбы, — ответил Карл Дулемба.

— Вы кобель, — сказала ему Победа.

— Я не знаю такого русского слова, — ответил любимый гражданин Конго.

— Это не слово, — сказала Победа, — а животное.

— Не съездить ли нам в Париж к моей сестре? — спросил Карл.

— Спасибо, я уже ездила в Африку к бегемотам, — отозвалась Победа.

И за громкие переговоры преподаватель выгнал их с лекции в назидание остальным.

Победа села в холле на батарею парового отопления, и Карл Дулемба примостился рядом, сглаживая неловкость предложением заграничной сигареты.

— Вы красивы, — сказал он, продолжая сглаживать неловкость.

— Я знаю, — ответила Победа, — моя красота такая же редкость, как дождь в метро.

— А я самый белый гражданин в стране Конго!

— Кто же у вас самый черный? — спросила Победа.

— Самый черный — тоже я, а самый белый я в переносном смысле, — сказал Карл Дулемба.

Тут пришла перемена и пришел степной коммунист Кустым Тракторович, у которого папу назвали Трактором в честь колхозного строя. Тракторович был очень зол на любимого гражданина Конго, уводившего из-под носа девушек Советского Союза, но Карл Дулемба стал делать всякие примирительные знаки, которыми африканские племена договариваются о прекращении войны, Кустым Кабаев понял его с полужеста, и они помирились, и Карл Дулемба, заглаживая вину и по простоте африканской, повел всю компанию в ресторан, приговаривая: «Да здравствует нерушимая дружба чертоязычных народов».

Но в ресторане с ними произошел глупый советский курьез.

Победа спросила:

— Скажите, нет ли у вас ножей?

— Были у нас ножи, — созналась официантка, — но тут один клиент и сам порезался и соседа напротив заколол.

— Как же он так?

— Да какой-то неловкий оказался.

Кустым Тракторович сказал, что даже в его кишлаке-ауле у некоторых есть ножи, и потребовал хоть топор, но и топор нашелся только один, да и тот шеф-повар пожалел. Карл Дулемба расстроился от такого обслуживания и опять повел всех в общежитие пить заграничные напитки и курить заграничные сигареты, по пути поминая добрым словом свою родину и не очень добрым нашу. И Победа опять пошла вспоминать детство, скорее — по инерции, чем по желанию.

Но едва они пригубили и прикурили, как из коридора донеслось разухабистое «Хха-ха-ха!» — и в распахнувшуюся дверь бросились молодые юноши и девушки, в которых Победа узнала вчерашних абитуриентов, предводительствуемые парнем с гитарой и бутылкой вместо медиатора. Парень играл «Yesterday», в котором «Битлз» и не ночевал, но скоро кончил, отбросил гитару, уронил голову на плечо Дулембы и спросил:

— Кредиторы не приходили?

— Ули-ули, — ответил Карл, от конфуза забывший русский язык.

Люди, полонившие комнату, сразу и не дожидаясь чьих-то команд, собрали стол и вынесли в коридор. Потом за дверью исчезли шкаф, кровати, стулья, а на голом полу с пыльными прямоугольниками там, где раньше спала мебель, сосед Дулембы провел ботинком четыре линии, и в образовавшемся квадрате выросли консервные банки, овощи, хлеб и бутылки.

Случилось все так быстро, что Победа даже не поняла, откуда что взялось. И пока она соображала: уйти ей или остаться? — гости сели на пол по-турецки, не переставая курить и смеяться, растащили снедь по ртам и опорожнили бутылки по донышко, не забыв про Победу. В комнате вдруг взорвалось слово «танцевать», «скатерть-самобранка» исчезла быстрей, чем появилась, грудой в углу, а магнитофон всхлипнул и завизжал, покрывая топот ног. Но скоро топот ног покрыл визг магнитофона, к Победе полез обниматься некто с перегаром, а по рукам побежала представительская шляпа Кустыма Тракторовича, скрывшегося от греха в ванной. Зашелестели бумажки, зазвенела медь с отговоркой: «Больше нет, только на метро», — Победа тоже кинула мятую пятерку, и чьи-то руки подхватили Победу с пола и поволокли. Компания высыпала в коридор, высыпала на улицу и всыпалась в винный магазин. Там студенты растолкали очередь, бросили шляпу продавщице, как жонглеру, и поймали в обмен ящик вина. А на улице всем стало так весело, что они окружили алкоголика, мирно почивавшего на лавочке, и спросили его:

— Будешь пить?

— Грех не выпить советскому человеку! — согласился алкоголик.

И алкоголика схватили, как ящик вина, и принесли в комнату Дулембы.

— Хочешь стакан — молись, — сказали ему: — Верую в Бахуса, нас ублажающего…

— Я лучше своими словами помолюсь, у меня так лучше получается, — перебил алкоголик. — «Дорогие товарищи! В семнадцать лет я попал под электричку. Руки-ноги мои остались целы, но повреждена центральная нервная система Подайте кто-что-чем может».

— Нет, ты давай Бахусом! — требовали студенты.

— У меня расчет твердый: и боль в голосе чувствуется, и объяснена любовь к электричкам… А кто такой ваш Бахус? — поинтересовался алкоголик. — Был у меня знакомый тип Бахусов, заснул, подлец, на моей лавочке, меня не спросил. «Ты, — спрашиваю, — кто?» — «Я, — говорит, — дилетант в пьянстве, бей меня, бей, сволоту такую». Я говорю: «Хрен с тобой, спи», — укрыл его какой-то дрянью, как мать родную. А он вопить: «Да у тебя неуютно, да пальто кусается, да мне вот отсюда дует!» — «Ты, — говорю, — свинья борзая, не хрюкать должен, а слушать, что тебе старшие говорят». — «Ой, комары заели, ой, жизнь не сладка»… Ну, скажите: мыслимо ли таких сопляков к портвейну подпускать?»

— Немыслимо, — ответили ему хором, — пей давай и вали отсюда.

И Победе тоже захотелось свалить, но некто с перегаром обнимал ее уже и за плечи и за талию и держал полный стакан у ее губ. Победа только успела шепнуть Дулембе телефон Аркадия и пьяная упала в объятья Некто, который уже обнимал ее и за плечи, и за талию, и за коленки, а свободной рукой наливал следующий стакан…

По всей логике студенческих кутежей бесчувственной Победе суждено было в тот вечер пасть, а потом пойти по рукам, если бы обязательный Дулемба не позвонил Аркадию. Правда, спьяну он забыл русский язык, как иностранный, и еле вспомнил конголезский, как родной, но Аркадий-полиглот все понял с полуслова и приехал. Он подрался с многоруким Некто, победил его, пьяного, одной левой, вырвал любимую и увез к себе отсыпаться.