Первые ласточки
Шрифт:
— Говорит, ребенок слышит все, значит, и разговор появится. Это, мол, бывает, — ответила Анн. Она посмотрела на солнце, зажмурилась:
— А Вавлё-то точно в Обдорске был схвачен…
И две старушки, посматривая иногда на малышей, заговорили о Вавлё.
Илька, сидя на полу в сенях у распахнутой двери, сперва не слушал их голоса, погруженный в какую-то думу. Но потом вдруг до его слуха дошло: «Вавлё».
«Может, Вавлё-Максим? — подумал Илька. — Наверно, бабушка Анн рассказывает про его чудачества».
— Бабушка Анн! Ты говоришь про Вавлё-Максима? — крикнул Илька.
— Не-ет, — ответила старушка Анн. — Мы вспоминаем настоящего Вавлё…
— О-о, надо послушать. — Илька быстро перелез через порог на крыльцо, взял костыли, подошел к бабушкам, сел на край толстущего лиственничного пня. Ноги его были обуты в чурки-тюфни из старой кожи с длинными, до колен, чулками, как и у всех ребятишек в эту пору.
Бабушка Анн уставилась на внука:
— Мы толкуем про Вавлё настоящего, а не про Вавлё-Максима. Давно это было. Ты, Иленька, еще и в помине не был. Ну да, расскажу вроде сказки о Вавлё и его племяннике. Может, вспомню али придумаю сама…
— Давай, давай, бабушка, — обрадовался мальчик и сел поудобнее. — Люблю слушать сказки…
Бабушка Анн шевельнулась на месте, причмокнула губами и языком, видимо готовясь к началу сказки. Подперев рукой впалую щеку и качаясь из стороны в сторону, бабушка запела чуть дрожащим голосом:
На далеком Севере у моря-океана, У моря-океана да Обдорска, считай, Родился мальчик у яранов в чуме, Родился в чуме, и назвали его Вавлё…— В малице родившийся… — Эдэ вспомнила эту подробность.
— Во-во, — поддакнула старуха Анн и продолжила сказку.
Но тут Илька спросил:
— Как это родился в малице? В животе у мамки, что ли, был так?
Бабушка Анн ласково сказала:
— Ты слушай, а не мешай. Ладно? А то могу ведь и запутаться… Так вот, слушайте:
…Вавлём назвали его, Вавлём стали звать. Рос Вавлё у яранов да у бедняков. И большой вырос и справедливый: У оленщиков отбирал лишних оленей Да раздавал беднякам безоленным. Вот за это Вавлю и ненавидели, Ненавидели в тундре оленщики… Вот позвал Вавлё однажды племянничка: — Иди-ка ко мне, мой племянничек, Разговор с тобой есть очень важный, Очень важный да нужный и большой — Десять лет мы уже не бывали в Обдорске, В Обдорске да в домах-избах. Хлеб мы едим — один затхлый остаток. В Большой Обдорск надо съездить, однако. Еду всякую да прочие товары привезти… Согласился племянник, стали готовиться: Песцовые шкурки они складывают на одну нарту; Лисьи шкурки они складывают на другую нарту; Десять нарт-вандеев таких набралось…— А богато живут — шкурок-то сколько! — добавила Эдэ и, вспомнив наказ Анн, закрыла рот.
Илька зашикал — нельзя мешать бабушке.
— Ничего, — сказала она. — Теперь можно. Вспомнила наконец.
Вот поехали в путь-дорогу дальнюю, В путь-дорогу дальнюю да на оленях. Едут и едут по снежному полю, К Ларьях-озеру уже подъехали. Кто-то один из них заметил-крикнул: — Семь гусей летят, семь гусей! Это в зимнюю-то пору, морозную?! Что бы это значило, что значило?.. И племянничек тоже удивляется: — Видно, это дурной знак! Видно, дурной! Смотрите, смотрите — один-то гусь Совеем опускает левое крыло! Дядя, дядя! Видно, это дурной знак! А Вавлё усмехается, говорит племяннику: — Пустое это! Что может знать крылатый гусь?.. — Нет, он знает, — говорит племянник. — Крылатый гусь летает везде!.. — Это пустая примета древних стариков, — Отвечает опять дядя Вавлё. — Пустую примету они придумали… Только не сдается его племянник: — Дядя, дядя! Давай-ка отнесем амдер, Отнесем амдер на берег озера! Выставим вместо знака-паса! В сухую оленью шкуру-амдер Пустим-выстрелим стрелу из лука! Что-нибудь она да покажет нам! Дядя, дядя! Амдер дай мне, амдер дай! Вавлё дал амдер своему племяннику. Племянник тот амдер поставил стоя. Вавлё взял и пустил стрелу, Стрелу из лука, будто играючи. Видно, попал Вавлё в цель-отметину — Показалось на оленьей шкуре Пятнышко крови, как будто свежей. И племянник тоже пустил стрелу из лука, По сухой оленьей шкуре выстрелил, Выстрелил и тоже попал в цель. Он взял шкуру — шкуру оленью, сухую, И понес показывать пастухам-оленщикам. Те смотрят — верно, ведь выступила, Выступила кровь, как стрельнул Вавлё. А племянник говорит, а племянник тревожится: — От моей стрелы не выступила кровь, Не вышла кровь на сухую шкуру! Дядя, дядя! Вернемся назад скорее! Видно, это плохой, дурном знак! На сухой оленьей шкуре-амдере Кровь не должна выступить, не должна!.. — Пустое это, — говорит опять Вавлё. — Одна жилка на шкуре не просохла. Моя стрела попала как раз в нее. Оттого и пятно крови выступило. Пустая примета — стрельба по оленьей шкуре. Выдумка древних, седых стариков. Поехали дальше — надо спешить нам. В Большой Обдорск, в Большой Обдорск!.. Вот отъехали от озера и видят — Приближается навстречу белая упряжка. Повстречались они да и поздоровались. Встречный мужчина и говорит-жалуется: — Уж так долго не наведывались, Вавлё! Тебя ведь хотят избрать из яранов Вместо остяцкого князя Тайшина! Меня отправили на поиски тебя, А ты сам, Вавлё, явился! Молодец! Поехали вместе с твоим аргишом. [18] С твоим аргишом да не очень большим!.. Вот опять тронулись с места, поехали: Белая упряжка впереди как ведущая; Вторая упряжка, конечно, у Вавлё; Остальные сзади аргишом-караваном. Едут и едут, едут и едут. Вон уже показался Большой Обдорск. Где-то находится изба князя Тайшина. К избе князя Тайшина подъехали. Помощник князя вышел навстречу: — Скиньте парки! Снег отряхните! Заходите, заходите в избу князя, В избу князя как большие гости!.. В избе было наготовлено питья-еды, Питья-еды да сколько пожелаешь. Вавлё и племянника усадили за стол, Усадили за стол да в отдельной комнате, Вавлё посадили в красный угол, В красный угол да самый почетный. И племянника тоже хотят усадить, Хотят усадить возле своего дяди. Но племянник отказывается от красного угла, От красного угла отказывается он. Вавлё подносят большую кружку водки, Большую кружку водки да полную. И племяннику тоже полную поставили, Поставили перед ним, молодым-юным. Он лишь пригубляет, пригубляет только. Глядит, а Вавлё пьет, дядя Вавлё пьет, Будто никогда не видывал водки. Всю полную большую кружку опорожнил… Вдруг свет погас, погас свет вдруг. Потом обратно стало светло как днем. А дядю Вавлё, оказывается, схватили, Схватили да скрутили у стола. Видит племянник — вяжут дядю Вавлё, Вяжут дядю Вавлё проволокой. И на него, на племянника, накинулись. Племянник рукой взмахнул, отпрыгнул, Отпрыгнул в сторону и хотел выскочить, Хотел выскочить на улицу — дверь за запоре. Тогда кинулся он к окошку обледенелому, Хотел выпрыгнуть, да не мог — решетка, Железная решетка ведь на окошке. На шесток вскочил удалой племянник, Глянул через трубу — небо виднеется, Небо виднеется, и подтянулся тут. Подтянулся тут и плечами двинул, Плечами двинул — треснула печь напополам. Наверх взобрался — небесный свет увидел, Небесный свет увидел — сказал, как заклинание: — Когда-нибудь дядю Вавлю проведаю, Проведаю дядю Вавлю, в гости явлюсь к нему. Отыщу его голову, дядину голову буйную, В Большой Обдорск явлюсь в гости, Явлюсь в гости в Большой Обдорск!.. [19]18
Аргиш — олений обоз.
19
Из зырянского фольклора (авт.).
Ну вот и все. Вся песня-сказка.
— Хорошая!.. — в один голос сказали Илька и Эдэ, которая даже встала и стояла теперь спиной к малышам.
— То-то же, — заговорила уже другим тоном старуха Анн. — А ты, Иленька, думал — мы беседуем про Вавлё-Максима? Был когда-то мой деверь с таким именем. Прозвали уже здесь, в Мужах, в честь Вавлё — Вавлё-Максимом. Стоял, как Вавлё, за бедняков. Мужевские-то бедные люди знали от обдорян про Вавлё. А Озыр-Макко да Квайтчуня-Епко ненавидели Вавлё-Максима. Они даже не хотели слышать слово «Вавлё». Угрожали Максиму расправиться с ним. Он и уехал обратно за Камень. Холостой еще был…
— Эй вы, бабушки! Прозевали малышей! — засмеялся Илька и кивнул головой на настил между домами. — Детей-то не видать!
Старушки всполошились. Эдэ, стоявшая спиной, повернулась и быстро пошла искать ребятишек. Поднялась с завалинки бабушка Анн, переваливаясь с боку на бок, засеменила за Эдэ.
— Груня! Федул! Где вы?.. — звала Эдэ с настила. — И здесь не видать! Ой, беда-беда!
И старуха Анн тревожилась, подслеповато заглядывая туда-сюда, звала малышей.
Малышей нигде не было, и две старухи пошли-побежали на своих просмоленных тюфнях вокруг старого дома, надеясь догнать их. Обошли кругом, окликая детей, а их и здесь не оказалось. Бабушки не на шутку испугались.
Илька встал на костыли и поднялся на настил. Сделал несколько шагов и остановился перед пустующими сенями. Они были наполовину закрыты ветхой дощатой стеной, а дверь посередине открывалась внутрь сеней. Весной Федюнька, любящий коней, решил держать в них заблудшего жеребенка и натащил сена. Но хозяин жеребца сразу же узнал потерю и, смеясь, отобрал Федюнькиного «коня». С тех пор лежит там это сено. Не туда ли они зашли?
— Точно! — закричал Илька, заглядывая в дверь. — Малыши тут, спят на сене! Ха-ха-ха!..
Старушки обрадовались:
— Наконец-то!.. Вот они где!..
Детишки лежали на сене спиной друг к дружке и держали в ручонках по пучку зеленой травки. Наверное, хотели похвастаться перед бабушками, да уснули на вольном воздухе.
— Слава те Господи! — бабушка Анн заговорила тихо, чтоб не разбудить детей. — Пускай поспят немного. Отойдемте. — И опустилась напротив на крыльцо своего дома.
Илька сел рядом с ней, а Эдэ пошла к стойке и стала подниматься по взвозу на сеновал, чтобы взять белье. Оно развешано на веревке между двумя жердями недалеко от распахнутых ворот сеновала. Эдэ прощупывать стала белье, но вдруг испуганно закричала:
— Ой, леший! Спасите!.. — И ринулась вниз по взвозу, оглянулась назад, приложив руку к сердцу. — Там кто-то есть! Глаза горят красным цветом. Боюсь!..
— Это кошка забралась в сеновал, — засмеялся Илька и крикнул что было мочи: — Кис-с, кис-с, кис-с!..
Кошка появилась на пороге сеновала, быстро прибежала к людям, стала ластиться к хозяину.
Эдэ облегченно вздохнула:
— Ну, надо же!! Как испугалась я! Никогда не знала, что глаза у кошки могут гореть! В чуме у нас нет кошек. Подумала — леший, Вэрса. Он забрал двух оленей у нас…
— Вэрса? — Старуха Анн перекрестилась. — Про Яг-морта, Лесного человека, слыхали, а это — впервые…
— Не говори. — Эдэ тоже перекрестилась и села рядом с Илькой. — Даже не хочется вспоминать его. Жалко двух оленей. Не просто Вэрса, а Ыджыд-Вэрса — Главный леший ведь был…
И Эдэ рассказала, стараясь говорить приглушенно, чтоб не накликать Ыджыд-Вэрса. Илька слушал, разинув рот и лаская на коленях кота Ваську.
…Было это давно — только что поженились они с Елисеем. Он после смерти родителей, их убило молнией возле чума, остался хозяином маленького стада — десять голов оленей всего. Начал искать жену и нашел сиротку Эдэ в соседнем чуме. Поженились. Откочевали на эту сторону Камня-Урала — место между Войкаром и Сыней. Год угадал трудный, от копытки гибли олени, и каслать стало нечем. Елисей и Эдэ решили не кочевать весной с остатком стада за Камень, а обойтись где-нибудь здесь возле речки Сыни. У оленеводов гнездо, как у кукушки — сегодня здесь, завтра там. Но тут пришлось сидеть в одном месте.