Чтение онлайн

— Это семена, — сказал Кавор, и затем я услышал, как он тихонько прошептал: — Жизнь!

«Жизнь!»… И тотчас же у нас мелькнула мысль, что, значит, наше далекое путешествие совершено не напрасно, что мы прибыли не в бесплодную каменистую пустыню, а в мир, который живет и движется! Мы наблюдали с напряженным вниманием. Помню, как старательно протирал я с помощью слюны находившийся передо мной просвет в стеклянной стенке шара, заботясь, чтобы не было на нем на малейшего следа тусклости.

Но картина была ясною и живою лишь в середине поля зрения. Вокруг же этого центра мертвые хвои и семена являлись в преувеличенном и искаженном виде, вследствие кривизны стекла. Все-таки мы могли видеть достаточно! По всему освещенному солнцем скату пригорка, одно за другим, эти чудесные бурые тельца растрескивались, как оболочки семян или стручья, жадно раскрывая уста, чтобы упиться теплом и светом, лившимся целым каскадом от только что взошедшего на небе солнца.

Ежесекундно все большее и большее количество этих зернышек лопалось в то время, как их передовые застрельщики уже выползали из расколовшихся скорлупок и переходили во вторую стадию прозябания. С полной уверенностью и быстрой сообразительностью, эти удивительные семячки пускали из себя корешок в землю и маленький, скорченный, в виде клубочка, росток на воздух. В короткий промежуток времени весь скат бугра покрылся крохотными растеньицами, вылупившимися при ярком солнечном свете.

Недолго оставались они в этом состоянии. Почкообразные ростки надулись, разбухли и раскрылись, высунув наружу кончики крошечных, остроконечных, буроватых листочков, которые мгновенно стали удлиняться, так быстро, что мы могли видеть их рост. Движение это было медленнее, нежели движение какого-нибудь животного, но быстрее виденных мною доселе движений растений. Как бы нагляднее передать вам ход этого произрастания? Кончики листьев вытягивались приметно на глаз. Скорлупки морщились, съеживались и уничтожались с такой же быстротой. Случалось ли вам в холодный день взять термометр в вашу теплую руку и наблюдать, как тоненький столбик ртути заметно поднимается в трубке? Вот и эти лунные растеньица развивались так же скоро, — прямо на наших глазах.

В несколько минут, как нам показалось, ростки более развившихся растений вытянулись в стебелек и пустили из себя второй круг листьев, и весь пригорок, еще так недавно казавшийся безжизненным, усыпанным лишь опавшей хвоей, пространством, покрылся темной, оливково-зеленой травянистой растительностью из колючих колосьев, поражавших мощью своего роста.

Я повернул лицо к востоку и там тоже вдоль всего верхнего края скалы тянулась подобная же бахрома растительности, хотя на несколько низшей ступени развития, казавшейся черной от контраста с ослепительным блеском солнца. А за этой бахромой виднелся силуэт массивного растения, неуклюже вытянувшегося, на подобие кактуса, и приметно пучившегося, надувшегося, как пузырь, наполняемый воздухом.

Затем, обратив взоры на запад, я увидал, что другое такое же раздувшееся растение поднимается на лугу. Но тут свет падал на его гладкие бока, и я мог разглядеть, что они были окрашены в яркооранжевый цвет. Махина вырастала на наших глазах; стоило отвернуться на минутку и затем снова взглянуть на нее, как контуры ее уже были иные; она выпускала из себя толстые, мясистые ветви и в короткое время преобразилась в кораллообразное деревцо, вышиной в несколько футов. В сравнении с этим быстрым ростом развитие земного гриба-дождевика, который, как говорят, иногда в одну ночь достигает фута в диаметре, показалось бы очень медленным. Но дождевик растет, парализуемый притягательной силой, в шесть раз превосходящей притяжение луны.

Далее, из оврагов и равнин, которые были скрыты от наших взоров, но не от живительных лучей солнца, над рифами и мелями сияющих скал, высунулись новые колючие стержни трав и массивных растений, спешивших воспользоваться коротким днем, в продолжение которого они должны распуститься, отцвесть, принести плод и семя — и сгибнуть. Он походил на чудо, этот поразительно-быстрый рост лунной растительности. Так, надо думать, появились первые деревья и растения при сотворении мира и покрыли уныло пустынную поверхность ново-созданной земли.

Вообразите себе этот лунный рассвет! Вообразите это оттаивание мерзлого воздуха, эту оживающую и шевелящуюся почву и затем этот бесшумный рост злаков, этот быстрый не по земному, выгон массивных растений и колючих колосьев. Представьте себе все это залитым ослепительно-ярким блеском, в сравнении с которым самый сильный солнечный свет на земле показался бы слабым и тусклым. И среди этого шевелящегося луга виднеются еще то там, то сям полосы синеватого снега. Чтобы составить себе полное понятие о нашем впечатлении, вы должны еще помнить, что мы видели все это через толстое изогнутое стекло, дающее, подобно чечевице, лишь в центре ясные и верные изображения предметов, к краям же изображения являлись в увеличенном и искаженном виде.

Мы перестали наблюдать через стекло и повернулись друг к другу с одной и той же мыслью, с одним и тем же вопросом в наших глазах. Для того, чтобы эти растения могли расти, там должен быть какой-нибудь воздух, хотя бы разреженный, воздух, которым и мы могли бы дышать.

— Открыть отверстие? — предложил я.

— Да, — ответил Кавор. — Если только это воздух, что мы сейчас видим.

— Через короткое время, — заметил я, — эти растения будут также высоки, как и мы с вами. Но можно ли быть уверенными? Почем мы знаем, что это вещество — воздух? Может быть, это азот, может быть, даже углекислота!

— Это легко узнать, — промолвил Кавор, и тотчас приступил к испытанию.

Вынув из тюка большой кусок какой-то смятой бумаги, он зажег ее и поспешно выбросил через отверстие шара. Я наклонился вперед и стал внимательно следить через толстое стекло, какой вид имеет эта брошенная наружу бумага, и что станется с эти маленьким огоньком, от показания которого зависело так много!

Я заметил, что бумага медленно опустилась на снег и пламя как будто исчезло. На мгновение оно казалось совершенно угасшим… но затем я увидал на краю бумаги синеватый огненный язычок, который постепенно шел дальше и дальше!

Мало-помалу весь лист, за исключением места непосредственного соприкосновения со снегом, обугливался и съеживался, пуская вверх трепетавшие струйки дыма. Никакого сомнения не оставалось больше для меня: атмосфера луны состояла либо из чистого кислорода, либо из воздуха и, следовательно, способна была, если только не находилась в слишком разреженном состоянии, поддерживать нашу жизнь вне шара. Мы, значит, могли выйти из заключенья и… жить!

Я уселся у самого выхода и собирался уже отвинчивать крышку, но Кавор остановил меня.

— Погодите! Сначала нужна маленькая предосторожность.

Он сказал, что хотя это, несомненно, была атмосфера, содержащая кислород, но, может быть, настолько разреженная, что могла причинить нам серьезный вред; при этом Кавор напомнил мне о горной болезни и кровотечении, которому часто подвергаются воздухоплаватели при слишком быстром подъеме аэростата; затем он принялся изготовлять какой-то лекарственный напиток, который и заставил меня выпить вместе с ним. Я почувствовал некоторое оцепенение от этого снадобья, однако оно не произвело на меня особого действия. Тогда лишь он позволил мне начать отвинчивать.