Чтение онлайн

То, что Николай Горов сразу же после отказа Прасковьи сватам, женился на Полинке, тяжело ранило гордость девушки. «Ведь столько раз говорил, что любит…» Она не хотела больше слышать о любви. Но молчаливая преданность Кирюшки Аксюте нравилась, будто залечивала ее горе, и ей было приятно ласковым словом ободрить его. Помогали их дружбе и совместные чтения, разговоры с отцом — ведь Кирилл всю зиму ежевечерне ходил к ним. Палыч учил парня грамоте и подготовлял себе в помощники по революционной работе. «Кирюша умный, умнее других ребят», — нередко думала Аксюта после ухода Кирилла.

Павел Мурашев, проводив Аксюту, зашел домой только переодеться по-праздничному да закусить и сразу же отправился на вечерку. Он надеялся там встретить девушку и обо всем договориться. До каких пор будет ходить холостым? Все одногодки поженились, и Аксюта невеста в самом соку.

Вечерки по-прежнему шли в избе Железновых. Федор посоветовал Кириллу не отказывать гостям: с молодежью надо дружить.

Увидев, что Аксюты Карповой нет, Павел сразу потерял интерес к вечерке, а когда, пробыв часа два, убедился, что и Кирюшка не придет, то обеспокоился.

Конечно, этот голодранец ему не соперник, но Аксюта девка нравная, он не раз уже замечал, как она ласково разговаривала с Железновым. Вдруг да что случится?..

Несмотря на свое презрение к Кирюшке-свинопасу, Павел видел, что тот красив, «не хуже меня». Но Павел относился к себе с явным пристрастием. Ему, малорослому, с узкими маслеными глазками, далеко было до Кирилла, высокого, кареглазого, чернобрового, ловкого парня.

Повертевшись у Железновых, Павел решил сходить к Карповым: можно посмотреть в окно и узнать, дома ли Аксюта. Зайти неловко — отцы не дружат.

Когда через стекло он увидел за столом Федора, Кирюшку и Аксюту, вместе склонившихся над книгой, у него от ревности голова закружилась. Павел помчался домой с намерением требовать — немедленно посылать сватов к Карповым.

В горнице он увидел отца, брата Акима и Парамона Кошкина. «Этот еще чего таскается?» — с досадой подумал Павел и ушел в свою комнату. Когда, одетый по-домашнему, он вернулся, Парамон уже собирался уходить.

— Такова справедливость людская, Парамон Филимонович, — говорил горестно отец. — Только потому и делаешь людям добро, что надеешься на воздаяние от всевышнего, — и Петр Андреевич глянул смиренно на иконы. — Тебе спаси Христос, что потрудился, зашел ко мне да рассказал, как поносят меня те, коих я другами считал. Ha-ко тебе за труды, — протянул он целковый. — Только Лизаветушке не говори, откуда взял. Больно уж она у тебя говорлива да по соседям ходить любит.

Парамон, зажав в руках рублевку, глядел растерянно на хозяина.

— Да за что ж ты награждаешь-то меня, Петр Андреевич? — дрожащим голосом спросил он.

— Возлюбил я тебя за смирение твое. Ведь и господь смиренных благословлял, а гордых проклял. Коль по-прежнему будешь другом моим, весной вспашем тебе клин твой пораньше, будешь с хлебом. Не забывай токмо, ходи к ним да слушай хорошенько. Заблудшие люди, а и их я люблю во Христе: может, и вернем их ко господу с тобой. И на земле и на небе труд твой зачтется, Филимоныч!

— Из твоей воли не выйду, Петр Андреевич! Умом-то меня создатель не наградил, так ты направишь, — сказал Кошкин, прощаясь с хозяевами.

После ухода гостя Мурашев сразу сменил тон. Присаживаясь у стола, он с веселой усмешкой обратился к младшему сыну:

— Слышь, Павло! Пожалуй, можно к весне тебя в городе купцом приписать. Подсчитали мы с Акимом — за зиму еще что прикопим да невесту тебе с капиталом подыщем…

— Мне невесту нечего искать, здесь нашел. С ней и в город не стыдно ехать: и красива и грамотна, — возразил Павел отцу.

— Уж не Аксютка ли Карпова? — с ехидцей спросил отец.

— Угадал! — решительно ответил Павел.

О все возрастающей ненависти отца к Федору Карпову он знал, но считал, что это стариковская блажь. Если Карпов советует не занимать у них в долг да беднякам пахать сообща, беды в том нет. Палыч по-умному рассуждает: долги — всегда петля. Да и на что им должники, коли они скоро в город переедут, а батраков на их век хватит!

— И из ума выкинь! — строго приказал отец. — Что красива, то верно, да не с нашим капиталом голую брать. Окромя того, отец ее враг нам, про то не забывай…

— Аксюта сама капитал. Дела в городе вести — надо к себе приглашать кого следует. Одеть ее получше — картина! Как людей примать, у богатейших купцов обучена, а уж запоет — всяк голову потеряет, — будто не слыша отца, продолжал Павел. — Нам такую для дел нужно. Что денег за ней не будет — лучше слушаться мужа станет…

Глаза отца загорелись зловещим огнем. Аким, взглянув на него, перебил брата и заговорил поучающим тоном:

— Капитал — дело наживное, но родниться с Карповым и по-моему не след…

— А что вам Карпов сделал? — запальчиво закричал Павел. — Что нам не кланяется да в долг не просит?..

— Колодника в тести хочешь взять? — строго остановил его отец. — Помяни мое слово, тюрьмы ему не миновать. Бунтарь он, против законного порядка идет. Не будь у Аксюты такого отца, я, пожалуй бы, с тобой согласился. Дай срок, с поличным поймаю…

Павел смутился. «А что, как отец прав?» Но перед его взором встала Аксюта, и все внутри закипело.

— Люблю я ее больно! — глухо простонал он. — Нет мне без нее жизни! Не будешь ты копать яму — не попадет Федор в тюрьму. Оставь его ради меня…

— Ты бы послушал… — начал Аким, но отец осадил его взглядом.

Обычно Мурашев от Акима и Павла ничего не скрывал, считая их умнее среднего, Демьяна, но сейчас решил, что Павлу про Парамонов доклад знать не следует. Несколько минут Петр Андреевич пытливо смотрел в побледневшее лицо сына.

— И чего мне ему яму копать? Дорогу, что ли, мне Палыч перешел? — наконец заговорил он. — Да коли хочешь, я сам люблю его за ум и рад буду, коль люди пустое болтают, — голос его зазвучал мягко. — Ин пождем с годок. Аксюта твоя хуже не станет. Ведет она себя с женихами строго. Устроим лавку в городе, дом для вас купим. Тогда женишься на ней и увезешь от отца. Я твоему счастью поперек дороги не стану…

Сыновья глядели на него широко раскрытыми глазами. Аким свел густые брови, стараясь угадать, что кроется за этой уступчивостью. У Павла вдруг заблестели глаза; сорвавшись со стула, он упал отцу в ноги.

— Спаси Христос! Век не забуду твоей ласки! — бормотал он.

— Тесть-то твой правдолюбец, за то и пришелся мне по душе с первой встречи. Може, еще мы с ним и поладим как. Беда только — упрям Федор, не покорится первый ни за что. Да уж для твоего счастья я к нему подойду. Ведь людская молва что морская волна: он скажет слово, а люди прибавят десять. Аксюта-то твоя и мне по нраву, красива и умна. Гуляй уж до весны, весной в город поедешь, а в будущем году осенью и сватов пошлем. Любит — так подождет… — воркующе продолжал Петр Андреевич.