Чтение онлайн

Медунов при собеседовании полунамеком так и сказал:

— Сначала советская работа, потом — партийная.

Вскоре работа заместителя председателя крайисполкома настолько увлекла меня, что иной раз сутками просиживал, разбирая проблемы медиков, учителей, ученых, спортсменов, творческой интеллигенции, полиграфистов, помогал силою теперь уже советской власти в строительстве больниц, школ, детских садов, профтехучилищ, Дворцов культуры и спортивных залов, принимал всевозможные делегации и устраивал по важным поводам пресс — конференции.

Приходилось работать, не сбавляя темпов, набранных предшественниками. А среди них был легендарный зампред Георгий Иванович Кинелёв, удивительно талантливый руководитель. Он, бывало, часами стихи наизусть мог читать, по много раз выезжать в командировки в Москву, чтобы «пробить» необходимые для развития края вопросы, по делам наведываться в города и районы края.

Особое восхищение вызывала у меня работа нескольких, избранных мною в качестве непререкаемых авторитетов, руководителей. Среди них, прежде всего, был первый заместитель председателя крайисполкома Виктор Данилович Артюшков. Он ведал сложнейшим крутом вопросов, именуемых одним коротким, но в то же время всеобъемлющим словом — строительство. К нему постоянно шли руководители строительных организаций края: СМУ, трестов, главков, объединений со своими, не терпящими отлагательства вопросами. Мне нравилось, как он, выслушав собеседника, не спеша брал телефонную трубку и негромким, каким-то некомандным, голосом произносил, к примеру:

— Мил человек, я знаю, что вопрос сложный, даже невозможный для решения, а решить-то надо…

И клал трубку. На другом конце провода, возможно, кто-то чертыхался, но отказать В. Д. Артюшкову не могли.

Или другой руководитель — председатель крайплана, как по — доброму шутили сослуживцы, наш кубанский Байбаков — Григорий Петрович Аврамец. На его плечах, бывшего председателя Туапсинского горисполкома, лежала ноша, разве что сопоставимая с ношей атлантов, держащих небо. Аврамец был чрезвычайно умен, и к нему вполне подходило определение Наполеона I: сердце государственного деятеля должно находиться у него в голове.

Видеть легко — трудно предвидеть.

Так и случилось, что, когда я только начал входить во вкус этой многоплановой, чертовски сложной, но крайне интересной работы, Медунов вдруг принимает новое, но теперь уже полярное и коварное решение освободить меня от занимаемой должности и направить на «исправление» в Темрюкский район в качестве председателя райисполкома.

Хоть и немногие из людей Цезари, каждый все же стоит один раз в жизни у своего Рубикона.

Так и я, вдруг понял, что слово «случайность» бессмысленно. Люди придумали его, чтобы выражать свое непонимание определенных явлений. Применительно к Медунову, суть этих явлений заключалась в его непостижимой способности держать подле себя людей мелких и недостойных его. Одни могут назвать этих людей провокаторами, другие — наушниками и подлецами, третьи — хамелеонами, которые мгновенно сменив окраску, сумеют больно укусить.

Складывалось впечатление, что за спиной Медунова всегда стояли какие-то личности, которых следовало бы поставить впереди него, чтобы он мог за ними присматривать.

Конечно, я сильно обиделся на несправедливое решение Медунова. Ведь мне инкриминировали ни много ни мало — «искривление марксистко — ленинской идеологии в национальном вопросе», а если говорить еще более страшные вещи — приписывали призывы к «геноциду адыгейского народа».

Любому здравомыслящему человеку, даже не партийному, не советскому и не комсомольскому работнику тех лет, было ясно, как белым днем, что «искривлять» идеологию не приходило в «застойные» времена практически никому в голову, кроме поштучно известных нам диссидентов, которых мы нещадно громили на закрытых партийных собраниях. Помните «дело» тогда еще довольно молодого Андрея Сахарова?

А уж призывать к «геноциду» мог только сумасшедший или на время отключившийся от реальной, вполне благоприятной действительности человек. Ни тем, ни другим на тот момент, к счастью, я не был. Более того, всей своей предыдущей деятельностью я верой и правдой служил воспитанию патриотизма. Это чувство храню в сердце и поныне.

Бог с ними, подлецами, наушниками, политическими негодяями, изо дня в день направлявшими подметные письма генсеку Брежневу, искавшими встреч с его помощником Голиковым через бывшего нашего земляка Лобова, пробивавшимися на прием к секретарю ЦК КПСС Зимянину, истоптавшими кабинет куратора края Полозкова. Для всякой свиньи всегда наступает свой день святого Мартина, то есть день заклания.

Что же Медунов? Почему он, когда мы, переступив порог его московской квартиры и посидев с ним за праздничным столом в честь его 80–летия, не пролил свет на это черное пятно.

Он, наклонив массивную голову, лишь, словно дав некогда неверную клятву, упорно твердил ничего не значившие, но много означавшие слова:

— Я ничего не мог сделать… Было сильное давление из ЦК… Если бы я не освободил тебя — в Адыгее поднялось бы восстание…

Страшно представить, какова же была сила моей «популярности» в те годы, могущая поднять на «восстание» всю Адыгею! И во имя чего?

Как выяснилось, то злополучное бюро крайкома партии властно вел Медунов во имя утверждения патриотических постулатов статьи зампреда крайисполкома с символическим названием «Хранить традиции кубанской земли».

Ответ на эту некогда непонятную мне загадку дал по прошествии времени сам Медунов.

С болью признавался он как-то одному корреспонденту:

— Так уж устроен человек, что сладкоречивость приятнее ложится на слух, чем объективность и строгость оценок. Глядишь, соглашается с тобой человек во всем — думаешь: единомышленник! А он просто банальный подхалим. Они ведь, прохвосты, исключительно изобретательны. Вот, помню, пытался ко мне как к первому секретарю крайкома партии прорваться писатель Виктор Лихоносов. Дел, конечно, невпроворот. Спрашиваю у краевого идеолога: что за нужда у писателя? Вот и начинает тот плести словесные кружева: да такой он сякой, дух в нем не наш, пишет не то, смотрит не туда, высказывания допускает, в том числе и в ваш адрес. Мне бы ночку — другую посидеть над книгами Лихоносова, а потом поговорить с ним задушевно два — три — четыре часа. А я ночью справки читаю, днем до хрипоты производством занимаюсь. О душе ведь мало думали, вот и попала она, сердешная. в лапы дураков, перевертышей и мерзавцев (подчеркнуто мною — автор). Виноват я перед Виктором Ивановичем. Если будет возможность, передайте ему это и мой земной поклон за книгу «Наш маленький Париж». Читал её и снова видел нашу родную и щедрую на замечательных людей Кубань.

Я уж, наверное, только в воспоминаниях с нею буду встречаться… Встречаться и плакать…

11

О том, как стали выглядеть земли Кубани, хорошо написал Иван Фотиевич Стаднюк в своей книге «Сокровенное» (Военное издательство, 1977 г.): «Новая эра принесла новые приметы. Я помню, как несколько лет назад группа московских писателей знакомилась с жизнью и условиями хлеборобов Кубани. Выросший в селе и знающий таинства рождения хлеба, я тем не менее был потрясен, увидев бескрайние просторы кубанской пшеницы — низкорослой, с туго налитыми зернами колосом. Ровная золотая ширь, будто искусно подстригли её гигантские ножницы. И ни единого сорняка! Я даже не смог показать товарищу своему — городскому жителю, как выглядит василек! Хлебная нива без васильков. Невероятно! И так от одной лесополосы до другой — золотистые, ничем не замутненные разливы хлебов…»

Думается, что вряд ли кому-либо придет в голову мысль обвинить знаменитого писателя в угодничестве Медунову. Кубань, в самом деле, в пору «медуновского» правления была именно такой: «ровной золотой ширью… с золотистыми, ничем не замутненными разливами хлебов…»

Не один писатель «был потрясен», увидев кубанскую ниву. Вся страна училась у кубанских земледельцев прогрессивным приемам выращивания высококачественной продукции села. Конечно, хлеб — основа всему, но помимо этого, в крае производилось более сотни сельскохозяйственных культур. И каких! Знаменитый сочинский чай, подсолнечник, сахарная свекла, соя, кориандр, табак, виноград, арбузы и дыни, кукуруза, томаты… Можно еще долго перечислять, называя не только культуры, возделываемые в крае, но и объемные показатели, факты и цифры, урожайность и валовые сборы.

…Пишу эти строчки, и меня не покидает мысль, что необходимо перед кем-то оправдываться, убеждать невидимых оппонентов в очевидном. Словно тупая игла неверной памяти тычется в незамутненное, пусть и по — своему воспринимающее то время, сознание. Будто кто-то безвестный хватает за руку, не давая сказать правды. Прав был Овидий, заметив: «Почва родит и полезные травы, и вредные зелья. Рядом с крапивой глухой пышная роза цветет».

Наследие Медунова, особенно в сельскохозяйственном производстве, без преувеличения, огромно. За множеством его публичных выступлений, статей в научных изданиях, книгах и брошюрах, газетах, помимо принятой в те годы партийной риторики, от которой отдает нелепыми поклонами в адрес вождя, содержится множество ценных советов и, что особенно важно, обобщение передового опыта за его почти тридцатилетний период работы на Кубани.