Чтение онлайн

– Знаешь ли, для Рима даже хорошо, что у Геты такой коллега, как Эбурн, – сказал Марий задумчиво. – Сомневаюсь, чтобы при Эбурне ему удалось много урвать.

– Да, конечно, ты прав. Но этот бедный юноша, его сын!.. Знаешь, Эбурн – настоящий Сервилий Сципион. Сципионы все ведут себя довольно странно, когда дело доходит до половой морали. Не только блюдут целомудрие, будто Артемида Лесная, но и открыто высказываются об этом. Вот что действительно удивляет.

– И какой же из цензоров убедил другого, что Луция Корнелия Суллу можно допустить в Сенат? – спросил Марий. – Он – уж никак не столп целомудрия.

– О, я думаю, что в его слабости виновата тоска о несбыточных надеждах. Однако, Эбурн немного поворчал, это правда. Зато Гета согласился бы принять в Сенат даже тингатанианскую обезьяну, предложи ему за это сходную цену. Так что в конце концов они ввели Луция Корнелия в Сенат. Но только на определенных условиях.

– Неужели?

– Да. Луций Корнелий – сенатор условно. Он может участвовать в выборах квесторов и стать квестором, если будет избран сразу, с первого раза. Если же его не изберут – он больше не сенатор.

– И как – изберут его?

– А ты как думаешь, Гай Марий?

– С таким именем как у него? Обязательно!

– Надеюсь.

Однако Цезарь сомневался. Он не был уверен. Возможно, даже немного смущен… Он осторожно взглянул на сочувственно улыбавшегося зятя. – Я поклялся, Гай Марий, что после такого великодушного шага с твоей стороны, как женитьба на Юлии, я никогда не попрошу тебя об одолжении. Глупо было клясться. Как знать, что тебе понадобится в будущем?.. А мне нужно, нужно попросить тебя еще об одном одолжении.

– Все, что угодно, Гай Юлий, – тепло произнес Марий.

– Жена успела рассказать тебе, почему Юлилла чуть не умерла с голода?

– Нет.

На мгновение искренняя радость озарила суровое, строгое, орлиное лицо Цезаря.

– Мы были вместе так мало в эти дни, что и поговорить толком не удалось, Гай Юлий!

Цезарь рассмеялся:

– Хотел бы я, чтобы моя младшая дочь была скроена так же, как старшая! Увы, она – другая… Возможно, тут и моя вина, и Марции. Мы избаловали ее. Прощали ей за многое, чего не простили бы старшим. Но, видимо, есть в Юлилле и врожденные недостатки. Как раз перед смертью Клитумны мы узнали, что глупая девчонка влюбилась в Луция Корнелия и пыталась принудить его – или нас? Или и его, и нас? Трудно понять, что именно входило в ее намерения, да вряд ли она и сама это сознавала… Во всяком случае, ей нужен был Луций Корнелий, а она знала, что я не согласился бы на подобный брак.

Марий не верил.

– Неужто, зная, что между ними тайная связь, ты разрешил им этот брак?

– Нет, нет, Гай Марий! Луций Корнелий здесь никак не был замешан! – вскричал Цезарь. – Уверяю тебя, он не имел никакого отношения к тому, что вытворяла она.

– Но ты сказал, что два года назад она преподнесла ему венок, – возразил Марий.

– Поверь мне, это была безобидная встреча, по крайней мере, с его стороны. Он не подстрекал ее – даже пытался охладить. Она навлекла позор на себя и на нас, потому что действительно пыталась склонить его к любви – чего, как он знал, я никогда бы ему не простил. Пусть Юлилла расскажет тебе всю эту историю, и ты поймешь.

– В таком случае, как же вышло, что они собираются пожениться?

– Ну, когда он получил наследство и смог занять соответствующее положение в жизни, он попросил у меня руки Юлиллы. Несмотря на то, как она обошлась с ним.

– Венок, – задумчиво молвил Марий. – Да, понимаю, насколько обязанным он чувствовал себя. Особенно уверясь, что этот ее подарок переменил его судьбу.

– Я тоже понимаю. Потому и дал согласие. Беда в том, Гай Марий, что Луций Корнелий, тебе не в пример, совсем мне не нравится. Он очень странный человек. Есть в нем нечто, отчего меня бросает в дрожь. Хотя я понятия не имею, что. А нужно всегда стремиться быть справедливым, быть беспристрастным в суждениях.

– Не унывай, Гай Юлий, в конце концов все утрясется, – сказал Марий. – Так что же могу для тебя сделать я?

– Посодействуй, чтобы Луций Корнелий был избран квестором, – к Цезарю вернулась решительность. – Беда в том, что его никто не знает. Имя-то знают все. Всем известно, что он – благородный патриций Корнелий. Но Сулла… Кто мог слышать о нем, если в молодости он не появлялся ни на Форуме, ни в суде, не служил в армии. Если какой-нибудь злобствующий аристократ поднимет шум об этом, сам факт, что Сулла никогда не служил, может закрыть ему путь к должности – и в Сенат. Остается надеяться на то, что никто не будет вникать в подробности. В этом смысле нынешняя пара цензоров – идеальная. Никому и в голову не пришло, что Луций Корнелий не обучался воинским искусствам на кампусе Марция. К счастью, именно Скавр и Друз представили Луция Корнелия как патриция, поэтому наши новые цензоры считают, что старые цензоры разобрались во всем гораздо более тщательно, чем это было на самом деле. Да и вообще Сенату было тогда не до того.

– Ты хочешь, чтобы я дал взятку? – прямо спросил Марий.

Цезарь, воспитанный в старом духе, выглядел шокированным.

– Конечно же, нет! Я понимаю, если бы целью была должность консула, подкуп можно было бы извинить. Но должность квестора? Никогда. К тому же, риск слишком велик. Эбурн следит за Луцием Корнелием; только и ждет возможности подловить его на чем-то и отдать под суд. Нет, услуга, о которой я прошу, совсем другого рода и не так неприятна даже в случае неудачи. Я хочу, чтобы ты попросил сделать Луция Корнелия твоим личным квестором. Ты же знаешь: стоит избирателям услышать, что кандидатом в квесторы интересуется новоиспеченный консул – наверняка проголосуют за.

Марий ответил не сразу. Он раздумывал. В самом деле, какое имеет значение, виновен ли Сулла в смерти любовницы и мачехи – благодетельниц, оставивших ему наследство. Если и впрямь убил – это ему припомнят, когда отличится на политическом поприще настолько, чтобы претендовать на место консула. Кто-нибудь непременно откопает эту историю на радость политическим противникам, которые не замедлят пустить слух о нищем, добывшем средства убийством. Положим, брак с дочерью Гая Юлия Цезаря подправит репутацию Суллы. Но не на столько, чтобы смыть с нее и кровавые пятна. Многие поверили бы в его виновность – как многие верили, что в Гае Марии нет ничего греческого. Далее. Цезарю самому никак не удается внушить себе симпатию к Сулле. Ощущение опасности? Животный инстинкт? А Юлилла. Юлия – он знал – ни за что не вышла бы за человека, которого сочла бы недостойным, даже ради материального положения Юлия Цезаря. Юлилла же оказалась девушкой порывистой, легкомысленной, эгоистичной. Почему же она выбрала Луция Корнелия Суллу? Мысленно он перенесся в то далекое дождливое утро на Капитолии, когда он украдкой наблюдал за Суллой, смотревшим, как погибают, истекая кровью, буйволы… И тогда принял решение. Луций Корнелий Сулла пригодится. Нельзя позволить ему снова вернуться на дно. Пусть пользуется правами, данными ему при рождении.

– Отлично, Гай Юлий, – сказал он решительно. – Завтра я попрошу Сенат дать мне Луция Корнелия в квесторы.

Цезарь просиял:

– Благодарю тебя, Гай Марий! Благодарю!

– Можешь ты поженить их до того, как Народное собрание приступит к выборам квесторов?

– Я это сделаю, – пообещал Цезарь.

Меньше, чем неделю спустя, Луций Корнелий Сулла и Юлилла отпраздновали бракосочетание по старинному обряду. Карьера Суллы была предрешена.

В каком ликующем настроении ожидал он первой брачной ночи! Он, который никогда по-настоящему и не думал, что обзаведется женой, семьей… Метробиуса Сулла прогнал еще до того, как предстал перед цензорами с прошением о вхождении в Сенат. Хоть и тягостным было расставание – мальчик любил его по-настоящему и горевал не на шутку – Сулла твердо решил навсегда распрощаться с такого рода удовольствиями. Ничто не должно было помешать его восхождению к славе.

Кроме того, он прекрасно знал, насколько дорога ему Юлилла. И не только потому, что она, казалось, приносила ему удачу. Но и любовью он боялся это чувство именовать. Любить кого-то? Любовь для Суллы была чувством, свойственным другим, низшего порядка людям. Это для них любовь – нечто, полное надежд и разочарований, то благородное, то низкое, почти грязное. Сулла не мог отыскать этого чувства в себе. Он был убежден, что любовь противоречит здравому смыслу, чувству самосохранения, просвещенности. Ему так и не суждено было понять, что его терпение, снисходительность в отношении порывистой, несдержанной жены – как раз свидетельство любви, в которой он нуждался. Терпение и снисходительность он считал добродетелями, ему не свойственными. Тот, кто не умеет понять самого себя, понять, что такое любовь – никогда не поднимется до высот духа.