Чтение онлайн

Ах, Слобода, Слобода!..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Пора вновь возвращаться на Танкодром.

В том же насыщенном 1972 году произошло еще одно событие, которое имело для меня значение — важное, для Форина — судьбоносное.

Гостя у Валерки, я часто слышал треньканье на пианино его младшей сестры Тани. Когда она училась в первых классах обеих школ, ее «музицирование» меня не вдохновляло — так, звучало фоном, пока мы с Валеркой общались. Но во втором классе из-под ее пальцев уже начало звучать что-то осмысленное. Однажды я незаметно подошел сзади и, замерев, стал с интересом наблюдать за таинством рождения какой-то нехитрой, но вполне вразумительной приятной вещицы. Маленькие пальчики Танюши скользили по клавиатуре как будто совершенно хаотично, но музыка звучала самая настоящая. Еще малышом, будучи в гостях, я не раз садился за пианино и с выражением, как мне казалось, хорошо «играл». Взрослые, улыбаясь, аплодировали, говорили что-то одобрительное. Однако мультик «Как Незнайка был музыкантом» вскоре развеял детские иллюзии.

Спросил Таню (меня и самого так не раз впоследствии спрашивали):

— А как ты запоминаешь, на какую клавишу и когда нужно нажимать?

Небольшой ликбез длился минут десять, закончившись предложением:

— Хочешь, я научу тебя какой-нибудь мелодии?

— Хочу!

Первым музыкальным произведением в моей жизни стала детская песенка «Птичка над моим окошком гнёздышко для деток вьёт...» Простенькая трогательная минорная мелодийка увлекла меня, и минут через двадцать я уже вполне уверенно ее исполнял одним пальцем.

— А знаешь, — улыбнувшись, молвила «учительница первая моя», — тебе стоит заниматься музыкой — ты хорошо схватил.

Однако реакция Валерки была неодобрительной:

— Тебе чё, делать нечего? Пойдем лучше посмотрим фотоальбом по истории авиации.

Авиация тогда была нашим увлечением. Но «Птичка» запала в душу. Пару раз в гостях, завидев пианино, я с гордостью заявлял: «А я умею играть одну вещь на фортепиано!» Хозяева из вежливости и любопытства дозволяли это продемонстрировать, после чего разочарованно вздыхали. М-да, бледно.

Постепенно набирало силу желание учиться музыке. Но как это сделать? Шла уже вторая четверть четвертого класса, а в музыкальные школы брали только с семи-восьми лет. Выход был найден. В одном из домов на Комарова находился «Салон проката» — тогда было распространенным явлением не покупать, а брать напрокат бытовую технику, велосипеды, пианино, туристскую амуницию и прочее. При салоне работал музыкальный кружок, дословно, «по привитию музыкальных навыков», располагавшийся в двух комнатках со старенькими пианино, видимо, списанными из числа предлагаемых напрокат. Учиться брали всех желающих, вне зависимости от возраста и наличия музыкальных способностей. Такса 10 рублей в месяц — сумма, по тем временам, немаленькая, но вполне терпимая. Моя мама, в принципе, не возражала. Ещё бы, детей добровольно стремящихся учиться музыке было наперечет, такое желание можно только приветствовать, но... Вздохнув, она не стала скрывать: «Я все-таки хотела, чтобы ты занимался спортом...»

Моей первой преподавательницей музыки стала Венера Галимулловна — представительная дама средних лет. Какое музыкальное образование было у нее самой осталось невыясненным, ее игры я никогда не слышал, а в «салонном» дневнике записи-наставления по каждой разучиваемой пьеске практически не отличались друг от друга. Вдобавок, на занятиях она нередко что-то почитывала или ела, после чего приглушенно отрыгивала. Даже как-то раз жирные пятна на платье солью отчищала. Преподавали как в музыкальной школе: дневники, зачеты, экзамены и, наконец, отчетные концерты перед родителями. И «процесс пошел».

Я тщательно скрывал от одноклассников, что стал учиться играть на пианино — это не вязалось с образом «нормального» пацана. Тем не менее, моя мама известила об этом Зину Ивановну — та пожала плечами, никак не отреагировав. Хотя, мне кажется, классный руководитель должен был, как минимум, одобрить то, что ученик увлекся делом, а не болтался на улице.

Но однажды скрываемый мною факт был обнародован. Как-то раз я плохо ответил по математике, ее вела Зина Ивановна. Успевал я хорошо, но любая «осечка» вызывала острую критику, что, в целом, правильно. Но тут ею был сотворен очередной педагогический «перл»: «Вместо того, чтоб учить математику, ты по клавишам тренькаешь!» Я замер. Пацаны в классе удивленно вскинули головы.

После урока ко мне подошел Шампунь.

— А ты чё, на пианине учишься играть что ли?

— Да, а чё? — отвечаю.

— Ну ты, ващще, в натуре, даешь! Ты чё?!

— Слышь, — говорю, — я тебе домашку списать дал? Дал! На контрольной помог? Помог! Чё те не канает?

— Да не, ничё! — Шампунь, презрительно ухмыльнувшись, пошел информировать пацанов.

Но я вышел из положения: говорю, скоро, мол, должны класс гитары открыть, но пока учат нотной грамоте, развивают слух, знакомят с тем, как правильно играть и так далее. Одним словом, пацаны удовлетворенно отстали: на гитаре — можно.

* * *

Впрочем, процесс моего музыкального образования больше не вызывал нареканий со стороны Зины Ивановны — не было поводов. Ее заботило совсем другое.

Однажды звонкий голосок ведущей радиопрограммы «Пионерская зорька», еженедельно выходившей в эфир по воскресеньям после концертно-юмористической программы «С добрым утром!», восторженно известил: «Вся советская пионерия с большим воодушевлением поднялась на торжественную патриотическую вахту «Идем дор'oгой Ленина, дор'oгой Октября»! Во всех пионерских организациях нашей необъятной Родины юные ленинцы в едином порыве...» И протчая, и протчая.

Не знаю, какие указания поступили на этот счет из РОНО или райкома, но после педсовета в нашей школе, состоялись «классные часы», на которых среди учеников распределяли направления работы этой «торжественной вахты»: «пионерстрой», «юные тимуровцы», «красные следопыты» и так далее. Не помню, что досталось мне и Форину, но Валерке отрядили под начало «пионерстрой». Он еще так многозначительно к нам повернулся, выпятив нижнюю губу — мол, э-ва, как круто, что мы чуть не рассмеялись. Словом, бал правили привычные для тех времен формализм и обязаловка, к которым приучали «с младых ногтей».

Наконец, очередь дошла до Шампуня.

— Хайбуллин! — гаркнула Зина Ивановна.

— Чё?!

— Какое направление ты хотел бы выбрать для себя?

— Какое направление? Домой! Гы-гы-гы!

Класс по достоинству оценил шутку своего «авторитета», дружно рассмеявшись. Но Зине Ивановне было не до смеха (хотя, скорее всего, ей уже самой хотелось домой, потому она и нервничала). Как обычно в подобных случаях, началось ее эмоциональное речеизвержение с перечислением всех его прегрешений и недостатков, на что, впрочем, Шампунь никак не реагировал — привык.

— Будешь отвечать за направление «красные следопыты»! — вынесла вердикт, заканчивая свой привычный монолог Зина Ивановна.

— Ну, ла-на, ла-на! «Следопыты», так «следопыты». А чё делать-то надо? — Шампунь решил завязать беспредметный «б'aсар», а то домой действительно нескоро уйдешь.

— Ну, как что? Всё тебе объяснять надо, щёки красные — а ума нет!Выберешь себе какого-нибудь местного героя революции или гражданской войны, изучишь его биографию, боевой путь, короче, пойдешь по его следам, как полагается следопыту. Ясно?!